— Ну, начни с моего.
— Да, особо ничего такого, барин. Давеча Кузьмич и Прохор побились об заклад — понесла Настасьпална или нет. Позвали меня рассудить. Я сказала, что нет.
Усмехаюсь. Уж, Катя-то точно знает. Мирового судью они выбрали правильно.
— На что хоть бились об заклад?
Моя прелестная горничная рассмеялась.
— А на что, барин, могут спорить два дурака? На два привселюдных подзатыльника, стакан горькой и полкопейки денег. Кузьмич всю дворню собрал на экзекуцию.
— А Aqua vitae?
Катя даже удивилась.
— А что с ней может быть? После подзатыльников, обнялись и разделили стакан поровну. Мужики, что с них взять. Полкопейки Прохор должен остался. Ну, Марфа ему их точно не даст. Будет что-то мудрить, чтоб долг отдать. Не будет попусту спорить в следующий раз.
Новая порция мази. Новый синяк.
Острое блаженство.
— Больно, барин?
— Нет, Катюша, твои руки просто чудо.
Усмешка.
— Ну, для любимого барина я готова на что угодно.
Киваю, не открывая глаз.
— Я знаю. За то и ценю.
Поцелуй в ненамазанную часть груди.
— Спасибо, барин. Я вся твоя.
«Манон Леско» художник Рене Лелонг, конец 19 века. René Lelong (1871–1933)
Целую её макушку. Волосы приятно пахнут дорогим средством. Моим, кстати. Думаю, чтоб наладить производство. Кожа её нежна, что то чудо. Ничего удивительного, что Настя всё сразу поняла о наших «с горничной» отношениях. Ну, и фиг. Я ж не зря ей сказал, что «ты — это ты, а Катя — это Катя». Не хватало ещё привязаться к фаворитке. Сегодня она в фаворе, а завтра общается с Ушаковым, а послезавтра знакомится с видами Сибири с вырванным под корень языком. У нас это запросто. Быть рядом с Цесаревичем опасно. Иной раз быть любимой крепостной Государя-Наследника лучше и безопаснее. За крепостную отвечает хозяин. А с меня и взятки гладки. Повинюсь перед Матушкой вдруг что. Да и то, надо так накосячить, что и представить трудно в мире, где все интригуют против всех. Так что моя доверенная горничная чувствовала себя весьма вольготно. Да и на «булавки» ей я денег не слишком уж жалел. Люблю красивых и ухоженных женщин. Так что среди моего Двора она чувствовала себя (и весьма справедливо) настоящей королевой.
Крепостная горничная, которая ухожена лучше, чем графиня, что может быть вкуснее в этой жизни? Пусть и не ходит обвешенная бриллиантами.
Катенька гибко потянулась, что та кошка. Впрочем, она кошка и есть. Только умная очень. И хитрая. И коварная. И верная. Если ей это удобно.
— Это всё про мой Двор, Катюш?
— Ну, не считая бабских сплетен.
— И что болтают?
— Болтают, барин, что…
Она прижалась ко мне и прошептала на ухо несколько слов.
Морщусь.
— Катюша, не вздумай где-то это сказать.
Кивок мне в шею.
— Я знаю, барин. Не совсем ведь дура. Я только…
Ещё несколько слов на ухо.
— … никто ж не слышит больше. Но, я могила.
— Будешь такое болтать и это точно могила.
— Я знаю, барин. За тебя хоть на плаху. Но, я не болтаю.
— Молодец. Что ещё?
Катя лежала головой у меня на плече и рассказывала городские сплетни. Ничего особо нового. Кто с кем спит и что явно все ждут чего-то бурного в ближайшее время…
— С чего такой вывод, Катюш?
— Гуляют больно бояре наши. Швыряют деньги, как в последний раз. Что-то будет, барин.
Катя просто умница, хоть и с полгода, как из Подмосковной деревни. Графине Анастасии Павловне Ягужинской, местами, очень далеко до неё. А то, что Катя официально просто моя крепостная, а не графиня, так это ещё бабушка надвое сказала — сегодня ты крепостная, а завтра графиня. А бывает наоборот, как сказал бы булгаковский Фагот. Очень даже бывает!
Она на мне верхом. Ей так удобнее наносить мазь на мои синяки. А мне удобнее рассматривать её, глядя снизу-вверх.
Признаться, Ушаков разбудил моё любопытство. Он очень заинтересовался Катей. Спрашивал, кто её отец. С чего бы такой интерес к простой крепостной горничной? Ушаков давно служит и многих помнит, в том числе и в лицо. Катя его зацепила своей внешностью, это ясно. Но…
— Катюш, а кто твой отец?
Она пожала обнажёнными плечами.
— Кузнец, да помер он десять лет как, барин.
Катя, как и я с двенадцати лет круглая сирота. Мать умерла в тридцать восьмом от оспы.
— Да видел я твоих братьев, на них ты не похожа, и на бабку…
— Так они в батюшку, бабка же Акулина то мать батюшкина, — пояснила Настя.
— А по матушке родня где? — продолжаю интересоваться
— Так из Судаковки она, Епифанского уезда, там говорят все такие широкомордые.
Нормальное у неё лицо. Русское. Скулы правда шире, чем у односельчан. Откуда они — поди проверь. Хотя в Тулу на заводы всё одно через Епифань эту ехать. Будет оказия — посмотрим. А может⁈
— И как она в Новопреображенском оказалась? Меньшиков купил? — пытаюсь проверить вспыхнувшую у меня догадку.
— Так нет, бабушку Дарью ещё прошлый владелец князь Прозоровкий из своей вотчины перевел, — уточнила Катя, — женил на кучере своём да в конце пятого года помер, тогда Меньшикову деревня и отошла.
— А матушка, когда твоя родилась? — сникаю я.
— Так в шестом годе, как раз после сева.
И вот как считать? Сев то это скорее май, но, когда умер это неизвестный мне Прозоровский? Или они с Меньшиковым вообще ни при чём? В Одноклассники к ним не зайдёшь, да и портретов просто не сыскать. Но Ушаков кого-то в Кате вспомнил.
— А пошто тебе мои предки, барин? — прошелестела Катя, деланно захлопав глазками.
— Да вот думаю: может тебе вольную дать?
— Не губи, Пётр Фёдорович, — застыла на мне в легком ужасе Катя, — кому я без тебя нужна?
И то верно. Некуда ей идти. Здесь она в тепле и при деле. Сам ей паспорт на имя «Катька — дворовая девка Государя Цесаревича-Наследника Петра Фёдоровича при его Итальянском дворце в Санкт-Петербурге, из села Ново-Преображенского Московской губернии» правил. Невозможно перевезти крепостных в город без документа. Тут же выловят и запишут в беглые. А «пачпорт» с моей подписью — одна из лучших охранных грамот в Российской Империи. Потому и ходит в столице свободно туда, куда я направляю или куда сама хочет. А запросы у неё невеликие, но правильные. Я не против.
— Уговорила! Но, коль захочешь, так дай мне о том знать, — сворачиваю тему, — если закончила, то распорядись принести нам с тобой чаю. И к чаю тоже. Давно мы с тобой не чаёвничали.
Улыбка мне ответом:
— Давно, барин. Со вчерашнего вечера. Сей момент, я отдам все необходимые распоряжения и вернусь.
Катя грациозно встала, накинула и запахнула халат. Я всматривался в её лицо. Нет, я вот так не узнаю её предка. А вот Ушаков признал сразу. Значит, кто-то времен моего Царственного деда приложил руку и всё остальное. Но, кто? Ушаков, конечно, не скажет. Нужно искать самому. Катя может оказаться джокером совершенной убойной силы, иначе бы старый пройдоха не засобирался быстро после окончания шахматной партии. Явно спешил проверить какую-то свою догадку. Впрочем, может и по делам своим тайным торопился. Хотя и это дело тайное тоже. Надо, кстати, с Катей тоже массироваться осторожней, чтобы на будущее число таких тайн не умножать.
Про вольную она точно запомнит. И не будет о причинах сегодняшнего расспроса гадать. Я же Блюментросту письмо пошлю. Пусть аккуратно в селе расспросит. Вроде по врачебной надобности. Может кто про Катино и матери её происхождение что и вспомнит.
Вообще, серьезней моего паспорта в Империи были только «Охранные грамоты» Государыни и Главы Тайной канцелярии Ушакова. Я не имел права выдавать буквально Охранные грамоты. Зато я мог дать бумажку не сильно хуже: «Подателю сего препятствий не чинить, всем казённым чиновникам, выборным и купеческим должностям оказывать всемерное содействие. Государь Цесаревич-Наследник Пётр Фёдорович». У Кати тоже есть такая бумага, вдруг что. Она же у меня не только за овощами на рынок ходит. Точнее, она на рынок вообще не ходит. И без неё есть кому. Не её это дело по базарам ходить.