От Матушки вышел Ушаков с писарем. Я и не заметил, как он входил или даже приехал. Впрочем, во Дворце дверей много…
Кивнул мне учтиво и ушел в сторону, куда увели Бестужева. Настало видно время и отчиму Насти заговорить.
Матушка вышла уставшая, но спокойная. Интересно зачем она в коридор дверь открытой оставляла? Проверить меня или научить?
Вошла в столовую прямо в Короне. Скипетр служке на подушечку отдала. Руки под кувшином омыла, рушником их и лоб отёрла. Мои рекомендации соблюдает. Простая она всё же баба. Хоть и царственная.
Села на своё место. Подали кулебяку. С чем не понял. Не лезла в горло.
— Что, Петруша, постишься? — сказала, словно кость бросила.
— Наелся я матушка, пока Вас не было, — отвечаю уклончиво.
— Ну раз поел, то слушай, что буду говорить.
Она прожевала кусок, запила вином. Барыня!
— Что Настю привел молодец, — начала тётка, — я тебя боле не подозреваю.
— Меня? — я и не понял, как вырвалось.
— Тебя! Соколик, тебя! — настойчиво сказала тётка, — сама Цесаревной была и знаю, что даже без желания будешь высшей власти искать.
Я замотал головой показывая, что не про меня это.
— Мотай, мотай, — усмехнулась тётка, — на парик, пока усы не выросли.
Она снова приложилась к вину. Я тоже хлебнул. А то что-то в горле пересохло.
— Настю я сама к тебе приставила, да и за ней, кроме того, что раньше не сказала, другой вины нет, — продолжила Императрица, — молода она, а мать её дура, в дружбу верит, да за мужа решила стоять.
Похоже Настя верная бы жена была — в свою матушку.
— Мишку Бестужева сейчас допросят, да и брата я его вызвала, — с какой-то тяжестью сказала Елисавета, — нужны они мне, не хочу их сейчас терять.
Вошел камер-лакей.
— Государыня, там вице-канцлер Бестужев прибыли.
— Пусть ждёт, — ответила Императрица.
Лакей вышел.
Может не время, но развязать узел надо. Решаюсь.
— Матушка, Брауншвейгские — угроза твоему царствованию, пора бы вопрос решать.
— И что ты предлагаешь? — упершись в меня глазами спросила тётка.
— Ты — Царица. Я бы не хотел брать грех на душу, — начал я.
— Мне предлагаешь детей умертвлять? — почти зашипела тётка.
— Нет, Матушка, — твёрдо говорю, не отводя глаз, — предлагаю по-умному, может тебе муж твой сказывал?
Тётка опешила. Но, ненадолго.
— К себе что ли принять? — недовольно спросила Императрица.
— Держи друзей близко, а врагов ещё ближе, — выдерживая её взгляд говорю я, — а Иоанна достаточно прилюдно похоронить, тогда можно как сироту куда и определять…
— Я подумаю, — отрубила тётка, — а ты подумай, племянничек, под кого будут крутить тогда все заговоры!
— Под меня? — я искренне удивляюсь этой мысли.
— Ну, не под твою Катю же! — разводит руками тётка.
При чём тут Катя? Чья же она дочь? Петра? Не дедова, кузена. А, что, по возрасту подходит.
Но, я бы родню-то узнал! Хотя…
— Слово и дело Государево! — кричит кто-то из-за двери.
— Во, твой, как ты говоришь, «коллега» архиятор прибыл! — усмехнулась Елисавета Петровна.
Я тоже узнал голос Лестока. Похоже я опередил его буквально на пол дня.
— Это ты Иван Иванович? — кричит Императрица.
— Я, Государыня! — отвечают из-за двери.
— Входи! — командует Она, — а Бестужев, пускай ждёт!
Меня тётушка оставили. Похоже снова придется мне дворцовую науку на букли парика наматывать. Пригодится. Мне, конечно, сто лет. Но, это другой век. И мне в нём ещё долго, надеюсь, жить.
Глава 6
Бабий заговор
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. САД. 30 июля 1743 года.
Позади больше двух недель бурных событий. Успокоились ли страсти? Даже не знаю, что и сказать. И да, и нет. Какое-то неопределённое подвешенное состояние. Ясно, что так, как было, уже не будет никогда.
Прекрасный луг. Прекрасный сад. Птички поют. Солнышко светит. Идиллия.
В плетённых садовых креслах сидят Настя и Ушаков и о чём-то беседуют. Возможно, о погоде. Только вот графиня Ягужинская слишком бледна для простой светской беседы. Да и наличие рядом писаря-протоколиста Тайной канцелярии не оставляло сомнений в том, что они беседуют именно о погоде.
Солнышко светит, птички поют…
Я сижу в таком же точно кресле и наблюдаю на расстоянии.
— Катюш!
— Да, барин. Ещё чаю заварить?
Киваю.
— Да, Катюш, спасибо. А потом сделай доброе дело — поиграй с моей «крестницей». Видишь — Катенька Михайловна грустит, может чёрная карета её пугает.
— Слушаюсь, барин.
Катя уходит, а я продолжаю сидеть и наблюдать.
Сложно всё. В принципе, всё ясно. Я вчера был у Матушки и обсудил проблему. В основном просил, чтобы Настю и её семью жестко не карали. Императрица довольно благосклонно меня выслушала и вот сегодня Ушаков привёз мне от Государыни бумагу: «По исполнению приговора по изменническому делу Лопухиных не позднее трёх дней графу и графине Бестужевым-Рюминым с дочерьми, графине Ягужинской отбыть в своё имение Луговец под надзор воеводы Вологодской провинции. ЛИСАВЕТ».
Графу бумагу ещё не показали. Насте тоже. Она ещё надеется, мне же уже всё ясно. Мечты Анастасии о том, чтобы упросить Императрицу, буквально на коленях, оставить её при мне фавориткой, и до этого представлялись мне наивными, а уж после Высочайшего повеления…
Нет. Сегодня графиню Ягужинскую вывезут с территории Итальянского дворца, и, возможно, вывезут уже навсегда.
Тонко чувствующий всё высший свет тоже уже всё понял. Настя больше не получала приглашений на светские рауты, приглашения получал только я один. Конечно, кроме приглашений Матушки, на прочие приглашения я никак не реагировал, но, это было показателем — Настя и её семейство стали изгоями для высшего света Санкт-Петербурга. И высылка в имение лишь оградило Анастасию от общественной травли, которая случилось бы неизбежно. Так что Матушка помилосердствовала.
— Спасибо, Катюш, за чай. Твой напиток просто волшебный.
— Спасибо, барин. Это вы меня научили правильно заваривать чай. Я пошла к Ломоносовой или будут ещё распоряжения?
— Нет, Катюш, спасибо ещё раз. Иди к дитю, займи её чем-нибудь. Если что мне понадобится — я тебя позову.
Горничная изобразила реверанс и отправилась на лужайку.
Почему «изобразила»? Потому что она прекрасно умеет делать реверанс как положено. Но, она лишь обозначает его. Является ли это определённым бунтарством? Нет, поскольку я ей это позволяю делать даже при моих гостях.
В какой-то мере это лёгкое небрежение — это показатель её статуса при мне. Она вообще просто низко кланяться должна. В пояс. А то и до земли. Я же позволяю «как барышне». «В учебных целях».
Я усмехаюсь.
Горничная. Даже мои гости знают, что она не простая горничная. Пока она учится, но, возможно, по возвращению в Москву, я сделаю её экономкой в моём дворце в Ново-Преображенском. А, пока, она учится. Учится всему — от хороших манер до управления хозяйством. От управления персоналом дворца и имения, и до организации/проведения приёмов, прочих балов и званых обедов.
Да и болтают в высшем свете, что, Катя слишком личная горничная Цесаревича. Мне докладывают, что кое-кому из моих слуг предлагали деньги за шпионаж за Катей.
Матушка и Ушаков про Екатерину больше не спрашивали, но я уверен, что дело только набирает обороты и я скоро много интересного узнаю. Я же пытаюсь узнать о ней со своей стороны.
Меня несколько удивляла и настораживала разница в поведении Насти и Кати в постели. Настя безумно хотела забеременеть, а Катя ровно наоборот — всё делала, чтобы этого не произошло. Хотя, казалось бы… Но, нет, Катя очень осторожна в этом плане. Впрочем, меня это как раз устраивало.