— Да я, — мямлит, не веря своему счастью Брюммер.
— Садись и рассказывай, — махаю рукой на стул со спинкой, — а то начнешь смеяться, ещё уронишься, растянешься, лечи тебя потом.
Еле сдерживаю смех. Брюммер тупит. Но потом доходит. Глазёнки его одновременно недоумевают и радуются. Я вроде пошутил. А сразу о всех его грешках напомнил. И о дыбе. Она предмет простой. Как стояла в подвале — так там и стоит.
Отто сел. Но спина прямая. Солдафон не доделанный.
— Сказывай подробней!
— Да чё там сказывать? Иоганн значит мне посетовал что выскочила Ангальт-Цербстская замуж и тут же Йоханну Вильгельмину Ангальт-Кетенскую предложил. Мол справная и по возрасту подходит, — начал Отто.
Ага. По возрасту. По запросам Парижа с Берлинам она походит. Какова же сама — так откуда мне знать. Я и пробывать не буду.
— А я ему значит тот ваш анекдот про сына из семьи карликов что ещё меньшую невесту привел рассказ, — продолжает барон.
— А он?
— После слов «до мышей…» чуть под стол не упал, — довольно завершает Отто.
— А потом? — пытаюсь понять итог визита моего гофмаршала.
— Так спросил чей, анекдот, — вещает Брюммер, — я запираться не стал, сказал, что Ваш
— А архиятор?
— Оценил! — расправил грудь Отто, — согласился что у той Йоханны матушка уж сильно родом худа, хоть и графиня.
— Что ещё сказывал? — продолжаю моего агента пытать.
— Что умны Вы не по годам и у него то возражение против вашей Каролины нет, но вот Париж может и свою принцессу послать тогда он отказать не сможет, — додавив смех показывает свою полезность фон Брюммер.
Ну, Генриетту Анну партия хорошая. Предложат её Матушка не сможет отказать. Франция -первейшая монархия в Европе. Только вот Людовик XV за меня её не отдадут, или с переход в православие не согласует. Зачем ему дочь в «этой варварской России» если для того что б тут власти свергать у него такие как де ла Шеттарди есть. Да и бабушкой мой венценосный дед насмешить Европу постарался. Побрезгуют в общем.
Только вот Лесток уже матушке портреты двух Гессен-Кассельских принцесс приносил. Он же хоть и Иван Иванович, но, по сути, как был, так и остался кальвинистом. Как и принцессы кассельсие. Там варианты помоложе моей Лины есть. Та же Вельгельмина может и глянуться Елизавете Петровне.
— А больше ни о ком не спрашивал?
— Нет. На отвлечённые темы поговорили, — с некоторой досадой завершает Отто.
— Молодец, можешь идти, — завершаю беззаботно я.
Ага. Спроси на кухне пирожок. Там два твой средний. Ты мне пока за Гельсингфорс, сучек, не отпахал. Так что старайся. А там посмотрим. Может тоже тебя того. Женим.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. РЕГУЛЯРНЫЙ ПАРК. 9 сентября 1743 года.
Вчера было Вознесение Пресвятой Богородицы. Отстоял я всю службу в Петропавловском соборе рядышком с Матушкой-Императрицей. Она набожная. Я же… Никогда особо не верил. Крещен в обеих жизнях. Венчан в первой (после сорока лет брака). Даже наверно отпет благополучно по всем канонам. Но, до попадания сюда — ни разу не исповедовался. Всегда душила гордыня — считал, что раз Бог всевидящ и всемогущ, то моё искреннее покаяние Он и так услышит, а в посредниках я не нуждаюсь. В общем, «православный атеист», как и положено русскому профессору теплотехники. Тётка же богомольная. Вроде кроме чревоугодия собой и не грешила сильно. Прежнее отмолила. Даже меня старается с собой таскать. И понимаю я что мне здесь так положено. Но не могу. Вот убейте! Даже после нового шанса на жизнь НЕ ВЕРЮ!
Не видел я того или тех, кто меня переместил. А значит это не воля. А сила. Сила природы. Великая. Неизведанная. Что мы вообще знаем о ней? Даже я теперь понимаю, что ведомы мне только разные мелочи. А уж хроноаборигены… Детский сад если честно в глаза посмотреть. Себе. Учить их ещё и учить. И самому учится.
В общем, вчера день для «делов» моих праведных пропал. Но, в храме было благостно. Народ степенный. Убранство красивое. Пели хорошо… Только ноги затекли. А так, я не жалею, что туда пошел. Да и матушка довольна. А мне с ней надо о Лине сговорится.
Вот потому сегодня мы и в Царском Селе. Гуляем к Зверинцу. В июне я до него не дошел. Да и не очень стремился. Теперь же… Вокруг закат Бабьего лета. Последние погожие дни. Я много таких видел за свою жизнь в Екатеринбурге и в экспедициях. Грех их не на природе провести. Впервые за прошедший год чувствую, что и Иринушка моя где-то здесь кружит спокойной сизокрылой птицей.
— Матушка, я давно хотел поговорить, — начинаю острожно.
— О женитьбе? — улыбаясь отвечает Императрица, — так я затем тебя сюда и позвала.
Неделю назад я, обдумав всё приехать к Ней не решился. Лине открытой почтой письмо послал. Об успехах моих с насосом. И статистику Блюментростов по снижению случаев родовой горячке при соблюдении асептики в моей сельской и Московской городской больницах. Поблагодарил за перевод. Каролина поймет. Поняла и русская Царица.
— Ответил ли ты на переданное тебе письмо? — играет со мной Елисавета.
— Ответил, и следующее получил в срок, — отвечаю фактическим вопросом.
— Не читают их боле, шли беспрепятственно через Киль, — усмехается тетушка.
— Почто так?
— Да всё ясно с тобой, — отвечает она взохнув, — то чьи были стихи?
— Мои.
— На русском? — удивляется тётка.
— Это перевод Лины, — отвечаю, глядя на падающие листья, — я же писал на немецком.
— Ты у меня поэт, Петруша — удовлетворённо произносит Царица, — ты влюбился?
Умеет она вот так поймать вопросом. И что ответить. Не врать же. Хотя бы себе.
— Кажется да, Матушка, — отвечаю в тон её похвале, — правда я её никогда не видел.
— Ну то поправимо, — легко снимает мои опасения Елисавета Петровна, — я прямо завтра её родителям письмо пошлю, приглашу до зимы приехать с дочкой.
— Правда, Матушка? — радуюсь я удивлённо.
— Правда, Петенька, — отвечает она, — только не вся.
Я аж останавливаюсь. Что она ещё удумала?
— Свадьба твоя дело государственное, — повернувшись ко мне вещает тётка, — там много резонов надо учесть и не тянуть.
Киваю задумчиво. Молчу. Пусть продолжает.
— Потому я со знающими людьми посоветовалась, и приглашу ещё Луизу Датскую и Бернардину Саксен-Веймар-Эйзенахскую.
Подбираюсь. Первой я предполагал. Знаю как её если что отвести. А вот вторая…
— Д’Алион ещё вчера о трёх сказывал, — продолжает тётка, — но те так быстро не приедут, да и я его о Генриетте Анне Французской прознать просила.
Смурнею.
— Не отдадут её, Елисавета Петровна, — отвечаю напряженно, — не признают они нашего имперства.
— Не признают, а вдруг признают, — говорит тётка задорно, — да ты Петруша не напрягайся!
Она смеётся.
— Тётушка зачем так много звать? — пытаюсь сократить список претенденток.
— Так ты сам говорил, на нашей с Алёшенькой свадьбе, что величайшее счастье жениться по любви, — ровно и заботливо говорит Елисавета.
— Я и сейчас так считаю.
— Вот, а Лину свою ты даже не видел, — продолжает тётка, — вот приедет она, не глянитесь вы друг другу, что мне каждый месяц тебе новую невесту привозить?
Резон в её словах есть. «Огласите весь список пожалуйста». Но, надо его сократить.
— Бернардину Саксен-Веймар-Эйзенахскую не зови, — прошу ровно.
— Отчего же не звать? — удивляется тётка.
— Стара она, — выкладываю единственный аргумент.
— Всего на год старше твоей Каролины, — парирует Царицы.
— И стоит ли этот год счастья! — в сердцах говорю я.
Хочется плакать. Пацан во мне бунтует. Точнее я в нём пытаюсь его удержать.
Тётка смотрит на меня внимательно. Я старюсь не заплакать.
Молчим. Начинается дождь. Редкий.