— Катя приготовь хинин и аптечные весы провизорской, ты знаешь, что ещё разложить. Бегом!
Моя камер-девица мгновенно исчезает.
Лина смотрит вслед Катерины. Жаль я при этом освещении и положении её глаз не вижу.
Она поворачивается и в глазах у неё отнюдь не ревность.
Ужас.
— Животные умирали при одном гране хинина на фунт веса, — шепчет Лина — лечебная доза при судорогах — один гран на четыре фунта массы. Она умрёт если мы ошибёмся.
Если бы я не знал, как рискую, я бы Каролину не вызвал. У меня нет её знаний и опыта.
— Лина, у нас нет выхода.
Кивок.
— Да, согласна. Крайне запущенный случай.
Так. Судорог вроде у Кати нет. Да и ребенок она. Но, качество тамошнего и моего хинина может заметно отличаться. В общем, один гран на пять фунтов Кати хватит, даже на шесть. Лучше к вечеру, если температура снова повысится, еще раз дать хинин. Выкладываю эти соображения коллеге.
— Я могу приготовить, — говорит Лина. — Делать?
Киваю. Но, передумываю. Это моя ответственность.
— Будешь ассистировать. Это моя крестница. Я не прощу себе если ошибёмся. Следи за моими действиями.
Кивок.
Мы идем по едва освещённому моим канделябром коридору в соседнюю с моим кабинетом комнату. Интим прямо — романтичнее некуда…
Господи, о чём я думаю…
У Лины в голове всё работает быстрее и профессиональнее.
— Где помыть руки?
Кричу:
— Анюта!!!
Почти сразу:
— Да, барин!
— Таз, кипячённую воду, мыло и чистое полотенце! Бегом!!!
Анюта без слов испаряется. Зря я на неё грешил. Всё у неё нормально и с головой, и с реакцией на стресс.
Входим.
— Катерина, — говорю непонимающей куда ей деться Кате, — принеси мёда липового и иди присмотри за девочкой.
Катя зажгла от своей свечи лампы и тут же удалилась.
— Барин.
Это уже Анюта.
— Слей нам на руки.
И уже по-немецки:
— Коллега.
Лина не тратит ни мгновения и уже протягивает руки к тазу. Я тоже. Анюта сливает нам. Мыло. Благо есть свежая партия с моей мыловарни.
Чистые полотенца.
Чистые.
Два.
Каждому своё.
Анюта уже усвоила мои бзики насчёт чистоты и прочей гигиены. Очень кстати сейчас. И думает она быстро. Молодец.
Приступаем.
Нам теперь нужно в четыре глаза смотреть чтобы лекарства больше не отмерить. Primum non nocere (Не навреди) — первая врачебная заповедь. Знать бы ещё, плутая в здешних околонаучных потёмках, как это сделать.
— Спасаем и исцеляем, коллега.
Лина кивнула.
— Спасаем и исцеляем, доктор.
Глава 12
Честь Императорского Рода
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 1 декабря 1743 года.
— Ну, что скажете, господа?
Ломоносов пожал плечами.
— Государь, что тут скажешь. Газ, наречённый вами водородом, нами испытан. Это несомненно измысленный Платоном эфир. Катерине отдельное спасибо. Но, горюч сей газ. Взорваться норовит. Никак нельзя его совмещать с горением. Шар взорвётся сей миг.
— Что предлагаете, Михайло Васильевич?
— Пробовать. Искать варианты. Смеси. Не могу сразу ответить, Государь. Прошу простить.
Смотрю на Рихмана.
— Государь, я поддерживаю мнение коллеги. Газ интересен. И для науки, и, как я надеюсь, для практики. Но наполнять им воздушные шары очень опасно. Хотя подъемная сила у него и велика.
Киваю.
— Это так, господа. Но, при наличии водорода в шаре горелка и не нужна. Он и так полетит.
Ломоносов кивнул.
— Полетит, Государь. Но…
— Что «но»?
— Куда он полетит, Государь? Это ж пузырь. Он неуправляем. Куда ветер — туда и он. Разве что, мы его канатом к дереву привяжем. Или возить визжащих барышень по небу. Для чего сей шар? Газ водород мы и для других дел приспособим. А для войны так и просто шары с нагретым воздухом подойдут.
— А как добиться, чтобы водород не взрывался?
Рихман нехотя ответил:
— Смеси пробуем, Государь. Но, пока мы не готовы обеспечить приемлемый результат. Сожалею.
Пробуют они. Молодцы. Только флегматизировать водород можно только гелием или пропиленом. Ни того ни другого у нас пока нет. Гелий ещё не открыт, да и много мы его сейчас не добудем. А пропилен я вроде понял, как здесь произвести, только от всего лишь ингибитор -взорваться водороду не даст, но не гореть.
Ломоносов добавил:
— А если гроза, Государь? Если в шар молния ударит? Что тогда? Верная смерть.
Киваю.
— Сей момент нужно будет отразить в уложениях. Что шар нельзя использовать в грозу, а при её приближении шар нужно спускать.
Ломоносов не согласился:
— При том, что шар привязан к дереву канатом, это, допустим, как-то возможно организовать. Но, а если шар в свободном воздушном плавании?
Пожимаю плечами.
— Не знаю. Проверять надо. Но, насколько наблюдения показывают — вместе с грозой приходит ветер от грозы. Шар просто унесёт от неё. Но, повторюсь, я не знаю. Просто мои соображения, которые нужно проверить на практике.
— А если кто-то на борту шара закурит?
— Пусть святому Петру потом объясняют, почему они нарушили уложение. Думаю, что у экипажа нужно будет отбирать всё, что может гореть, включая табак и средства поджига.
Помолчали.
Рихман вздохнул:
— Плохо, Государь, что мы не можем управлять полётом шара. И я пока не понимаю, как мы это можем сделать.
Усмехаюсь.
— Ничего. Мы найдём варианты. А в части пожара, — излагаю вспыхнувшую в мозгу схему, — делаем шар из трёх секций и вытянутым, в носовую и кормовую секции вводим шары, заполненные водородом, а в центральную определяем шар с подогреваемым воздухом…
— Государь, а обшивка между шарами не прогорит, — сомневается Ломоносов.
— Сделаем двойную, отделив водород от горячего холодным воздухом, сам мидель уплотним, промажем ткань от загорания, — продолжаю в ходе самой речи конструировать, — нам горячий воздух, только для подъема и опускания надо, если пламегаситель поставить, то можно даже на шар поставить небольшую печь…
Мои научные гении переглядываются.
— А, что, Государь, может и получиться, — говорит Рихман, — подъёмной силы водорода хватит.
Ломоносов с сомнением добавляет:
— Насчет управляемости… Может как-то паруса поставить? Корабли ж как-то управляются с ветром.
Киваю.
— Просчитайте и передавайте проект Нартову, — принимаю я решения, — на вас много проектов которые не только для шара надобны.
— Кхм, — начинает Михайло Васильевич, — так Степан то сам хотел, только со службы его редко отпускают.
Ага, редко. Через сутки здесь по полдня торчит.
— Организую я его перевод, — завершаю дискуссию, — артиллеристов в нашей Армии пруд пруди, а шар воякам и нужен первым, но пока всё просчитайте.
Рихман с Ломоносовым снова переглядываются, а потом кивают мне в ответ.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 декабря 1743 года.
Сегодня был замечательный день. И по погоде, и для меня, и для Академии. Я сегодня стал доктором медицины. ДОКТОР МЕДИЦИНЫ, а не просто лекарь, окончивший европейский университет. Первый доктор медицины, получивший по всем академическим правилам эту степень в России.
Уже год назад академики наши поняли, что нечему им меня особо учить. А учить их всех и всему у меня пока нет времени. Тут нужен настоящий Университет и порядок в Санкт-Петербургской Академии. Собственно, Государыня могла хоть вчера поставить на руководство науками, но я-то знаю эту змеиную среду, чужим ты останешься без признанной сообществом ученой степени. Я знаю. «Где твои публикации в признанных научных мировых изданиях с именем?» Я, всё-таки, профессор в третьем поколении, знаю, как это работает…