В следующие несколько минут он объяснял домовичке, что и в каких количествах грузить в дорожную безразмерную сумку гостя. Рабастан стоял рядом, слушал и ни во что не встревал, а только одобрительно хмыкал.
– Давай теперь решим со связью, – сказал он, когда Винки унеслась выполнять поручение. – Нужно два пергамента, я зачарую их так, что написанное на одном пергаменте будет появляться на другом. Паролем будет капля крови, как обычно в таких чарах. Ещё нужна заготовка для амулета, он будет сигнализировать тебе, когда я начну писать на своём листке, а сам свой пергамент ты спрячешь в укромное место, не буду объяснять, почему. Часто писать не обещаю, только если что-то очень понадобится. Если ты узнаешь что-нибудь важное для меня, тоже пиши.
Когда система связи была зачарована должным образом, Рабастан показал Арктуру, как ею пользоваться, и забрал свою половинку с собой.
– И будь осторожнее, – сказал он напоследок. – Если тебя начнут доставать представители нынешней власти или кто-то ещё, все разговоры веди только в Гринготсе, желательно в присутствии поверенного. У гоблинов имеются специальные комнаты для переговоров, где нельзя использовать ни чары, ни зелья, ни легилименцию, а для особо важных встреч там есть даже комнаты с непреложным обетом на входе. Это платная услуга, подробности узнаешь у поверенного.
Повесив на плечо дорожную сумку, Рабастан подал руку Винки, и она аппарировала с ним из особняка. Арктур снова остался один.
Новые родственники и старые друзья
Прошло около месяца со дня победы над Волдемортом, а Избранный всё еще не появлялся на публике. Журналисты, обычно сведущие, тоже ничего не знали и стали строить домыслы, выражая беспокойство общественности. Когда в прессе появились статьи с предположениями, что Мальчик-Который-Выжил скончался от заклинаний Того-Самого, с заявлением выступил Дамблдор, сообщивший, что юный герой жив, но получил трудноизлечимое проклятие – и теперь вся страна была убеждена, что Избранный мается тем же самым заболеванием, что и его отец.
Если поначалу у Арктура и возникали мысли о разоблачении и наказании интриганов, то теперь он был ничуть не больше заинтересован в разоблачении аферы с Избранным, чем её остальные участники. Он ничего от него не выигрывал, зато мог лишиться хороших отношений с новыми знакомыми. Кроме того, он испытывал от этой истории неловкость, словно от изнасилования – вроде бы и не виноват, но всё равно нечист – поэтому тихо обучался новой жизни на Гриммо-12, больше не стремясь причинять добро и насаждать справедливость. Он совсем не знал сторону, против которой сражался в этой войне, и чем больше узнавал её своеобразную культуру, тем больше стыдился самого себя.
В сущности, от кого он слышал о жизни и культуре чистокровных? От хитрого сладкоречивого старца – гомосексуалиста с сомнительным прошлым, без семьи, без детей, без личных привязанностей, без роду-племени – прикрывавшегося беспроигрышными лозунгами о великой силе любви. От семьи нищебродов и предателей крови, не сохранившей эту жизнь и культуру. От вечно грязного, тупого и прожорливого лучшего друга, скандального, как его мамаша. И всё. Его круг общения был крайне ограничен, и Арктур никогда не стремился расширить его, привыкнув у Дурслей довольствоваться малым. Драко Малфой цеплялся к нему, заставляя ненавидеть чистокровных, но, кроме компании Малфоя-младшего, его никто из слизеринцев не задевал. Подобно Дафне, все они делали вид, что его не существует.
Вспоминая подробности своей жизни в роли Гарри Поттера, Арктур начал понимать, что из него целенаправленно делали одноразового героя-фанатика. Интриганы оказались не готовы к тому, что он останется в живых, только поэтому он так легко ускользнул от них. Он не должен был выжить, вместо него «воскресили» бы поттеровского пузана – с остальными это вышло легко, никто не стал докапываться до подробностей их мнимой смерти, едва услышав демагогию Дамблдора об общем благе. В первые дни, пока Арктур пребывал в растерянности, его еще могли оболтать и уговорить, но теперь ни о каком примирении не могло быть и речи. Он закрылся от всех, не желая ни видеть, ни слышать никого из прежней жизни. Если не считать филина Дафны, защита его особняка была настроена на пропуск только министерских и гринготских сов.
Поэтому у Гермионы, искавшей встречи с бывшим Гарри, возникли неодолимые трудности. Почтовые совы возвращались с недоставленными письмами и исклевали ей все руки за то, что посылала их зря, точно так же вернулся и сычик Рона. У неё даже не было шанса случайно встретить Гарри на улице, потому что она не знала, как он выглядит теперь. Но Гермиона не сдавалась – она была отличницей, она была гриффиндоркой, невыполненное поручение было огромным ущербом её хорошему мнению о себе. Она стала караулить около дома на Гриммо, по магловской наивности считая, что чистокровные пользуются парадным входом.