Капитан быстро пихнул меня своим весьма острым локтем. Очевидно, предполагалось, что начинать должен кандидат в женихи.
Одно я знал точно: попытка говорить по-обезьяньи уже создала мне достаточно проблем. Не стоит заходить слишком далеко и пытаться петь на обезьяньем языке.
Итак, я начал, и голос мой, возможно, не был столь сильным, как порой бывало прежде:
О, твои волосы коричневого цвета, И кожа твоя — ах — коричневого цвета, И вся шкура твоя лоснится. И ладони твои коричневые, А глаза у тебя черные, А ногти такие грязные!Пожалуй, это была не лучшая из моих песен, но она была сочинена под таким непомерным давлением.
— Скрии, — авторитетно заметил капитан.
Очевидно, я прошел это испытание.
— Вы начинаете, — объяснил Малабала.
И тут я почувствовал, как грубая рука ухватила меня за подбородок и голову мою рывком запрокинули так, что я уставился прямо в глаза своей нареченной, инстинктивно ощущая, что не должен противиться, если жизнь мне дорога. И так я слушал вокальные упражнения своей невесты, песню, длившуюся довольно долго, хотя все куплеты ее звучали более или менее похоже на этот:
Укк укк грии грии уук Грии уук скрии уук грии Уук укк грии укк уук Хоо хоо скрии скрии скрии!— Теперь наша возлюбленная королева удостоит нас своего пения, — сначала сказал Малабала, без сомнения переводя слова капитана, а не королевы.
Но песня продолжалась столь долго, и в ней было такое огромное множество куплетов, что даже заклятие мага не могло справиться с ними всеми, и он переводил прямо по ходу пения.
— Она говорит, что останется с этим хилым человеком, несмотря на то что волос у него меньше, чем у обезьяньего детеныша, — пересказывал маг. — Потом она во всех подробностях описывает его бледную кожу. Рифмы и аллюзии насчет его масти весьма сложны, но в итоге я могу отметить, что она без конца нелестно сравнивает носильщика со слизняком.
Наконец, она, кажется, закончила свою декламацию. Тут обезьяны вокруг нас возопили в унисон — жутко и в то же время возбужденно: искренняя реакция всей команды на совершенство королевских стихов. Даже я, не понимающий на самом деле их языка, мог оценить, что королева была явным мастером формы.
— Уук уук гиббер уук! — снова заговорил капитан.
— В последнем куплете содержатся некоторые весьма эффектные метафоры, — продолжал Малабала, наконец услышав концовку песни. — Пускай вы бледнокожий, но бананы тоже таковы.
Бананы? У меня было ощущение, что сердце мое хочет остановиться в груди. Если говорить о бананах, я знал, что они мне напоминают. И все же, может быть, маг ошибся, выбирая фрукт, или я был неправ в своих сравнениях, а королева всего лишь говорила о еде.
— Гиббер гиббер уук! — провозгласил капитан.
— Бледнокожий мужчина выдержал первое испытание! — весомо сообщил Малабала.
Тут Синдбад и его слуги окружили меня.
— Мы никогда в этом не сомневались, — с величайшим воодушевлением заверил меня торговец.
— Я уверен, что мы победим, и мой хозяин будет спасен, — заметил Ахмед. — Вам осталась сущая ерунда.
— Это, — строго добавил Джафар, — если мы когда-нибудь выберемся отсюда.
Но и Ахмед, и торговец отпрянули, когда между нами прошествовала очередная обезьяна, несшая очередное серебряное блюдо. На этом новом блюде высокой горой копошились белые личинки, их было столько, что и не сосчитать, сумей кто-нибудь удержать содержимое своего желудка внутри достаточно долго, чтобы предпринять такую попытку. Мне самому становилось все сложнее справляться с собственным желудком, поскольку блюдо это сунули мне прямо под нос. Я ничего не мог с собой поделать, ибо инстинктивная реакция победила во мне человеческий разум. Я рыгнул как мог тише и оттолкнул блюдо прочь.
Оно остановилось перед самым носом королевы. Одним из своих огромных пальцев она наклонила его. Изрядная куча личинок посыпалась в ее разинутую пасть.
— Уук гиббер уук! — объявил капитан.
— Начинается второе испытание! — задним числом проинформировал меня Малабала.
— Скрии скрии укк уук! — продолжал капитан.
— Бледнокожий человек прошел второе испытание! — радостно добавил Малабала.
Я заметил, что королева обезьян снова разглядывает меня, но уже иначе, чем прежде. По правде говоря, она смотрела на меня так, что, будь это человеческая женщина, я счел бы это за нежный взгляд.
Такое развитие событий встревожило меня больше, чем все, что было до этого.
— Уук, — сказала она.
— Уук? — отозвался я, боясь подумать, что это может значить.