И вот он сам делает шаг мне навстречу. Сейчас я не ощущаю холода, лишь приятное тепло, исходящее от него. Он погладил меня голове, вызывая приятную дрожь. Я опускаюсь на его кровать, ноги словно свинцом наливаются.
Маркус резко убирает от меня руки, поворачивается, исчезает за дверью. Дальше я слышу его громогласный голос. Он рвёт и мечет. Межкомнатная стена то и дело сотрясается, но мне не страшно.
Я словно одеревенела. Слышу удары. Один за другим. Затем грохот прокатывает по лестничному пролёту. Маркус кубарем спустил Стива с лестницы?
Странно, но от этого я не почувствовала облегчения. В груди зияет пустое поле: можно сыграть в футбол. Чем заполнить эту пустыню? Что можно напихать туда, чтобы стало легче? Опилки подойдут?
– Эй, вот, возьми.
Открываю глаза, вижу перед собой лицо сводного брата. Он такой красивый. Особенно мне нравятся его глаза – насыщенный серый – фамильная черта Дэвисов. У меня таких нет и быть не может. Лишь жалкое подобие, которое я скрываю, сколько себя помню.
В руках Маркуса бутылка воды, которую он пытается вложить в мои руки.
– Ты в порядке?
Я киваю.
– Можешь остаться здесь, если хочешь, – предлагает он, я закусываю губу.
– Нет, – голос охрип, – я вернусь в свою комнату.
– Давай поменяем постель. – Маркус берёт меня за руку, тянет вверх. Я встаю, одёргиваю руку.
– Не надо, – уверенно заявляю. – Я сама.
Маркус не останавливает меня. Я возвращаюсь в свою комнату, запираю дверь на замок. В воздухе все ещё шарахается запах секса. Я вдыхаю его, стараясь не блевануть. Слёзы катятся по щекам, я даю им волю, обещая, что это последний раз.
Посмотри на себя в зеркало…
Я встала перед ним. Что я вижу?
Ничего.
Я – пустое место. В этом доме меня словно нет. Я живу, стараясь никому не причинить неудобства.
Меня не хотят видеть – я прячусь. Меня игнорируют – я не напираю. Меня оскорбляют – я покорно принимаю.
Пора с этим заканчивать!
Я достаю из комода красную помаду, купленную пару месяцев назад. Я так и не воспользовалась ею, считая, что естественный цвет моих губ намного красивее. Сейчас я уже так не считаю.
Я провожу ею сперва по верхней губе, затем перехожу к нижней. Кроваво-красный цвет отвратительно смотрится на моих губах. Я похожа на шлюху. Но разве мне не это нужно?
Я наклоняю голову вниз, тормошу волосы, создавая объем, затем резко отбрасываю голову назад.
Жесть, но мне подходит.
Снимаю одежду, оставаясь в нижнем белье. Нахожу туфли на шпильке, которые подарила мне горячо любимая матушка, напяливаю их.
Готово!
Я ложусь на кровать, чувствуя отвращение. Закрываю глаза. Я хочу представить себя на месте мамы. Каково это – быть такой, как она? Каково это – быть сучкой, трахающейся со всеми без разбора?
Скоро узнаю…
***
И я так не узнала.
Не скажу, что меня это радует. Если бы узнала, глядишь не оказалась бы в такой заднице.
Время обеда. Я жутко голодна. Утром мой желудок отказался принимать пищу, а вот сейчас, к моему раздражению, он активно требует подпитки.
Я проворчала, но все же смиренно пошагала в столовую. Сэндвич, яблоко, сок – вот и все содержание моего подноса.
– Не густо, – выдает Пегги, садясь возле меня.
Я поджимаю губы, считая до пяти, чтобы не послать её на хер. Честно сказать, я на грани. Две непонимающие открытых намёков и признаков недружелюбия девушки садятся напротив меня.
– То, что ты ешь как четверо здоровых парней, – усмехается Рут, тыкая пальцем в поднос Пегги, – не значит, что все могут запихнуть в себя столько углеводов.
Пегги пожимает плечами, ехидно улыбаясь. Я смотрю на поднос Пегги, понимая, о чем говорит Рут. Еды и правда хватило бы на четверых, или даже больше. Гора углеводов и тонна калорий. Если бы мне показали такой поднос год назад, я бы упала в обморок.
Раньше я занималась подсчетом калорий. Считала все, что собралась отправить в рот. Сельдерей и капуста брокколи были моими лучшими друзьями. Но мне пришлось изменить своим привычкам: в тюрьме нет раздельного питания. Там действует только одно правило: ешь, что дали, или сдохни от голода.