– Какого хуя ты творишь, урод? – набросилась я на него. – Нет мозгов, так набей их!
– Ого, а ты и впрямь далеко не принцесса. Строптивая грубиянка… – рассмеялся Ред. – Мне нравится.
– Свали на хер! – огрызнулась я, открывая шкафчик, доставая чёрный рюкзак, закидывая его на плечо. – Используй свои дешевые подкаты на диснеевских девочках.
Я удалилась под хохот его дружков. Уроды.
Дома меня встречает бабушка, не отрывающая глаз от телевизора. Лео купил ей огромную плазму, на которой она постоянно смотрит свои бразильские мыльные оперы. Вот и сейчас они так дико шумно что-то выясняют. Боюсь даже представить, что стряслось.
Но мне нечем заняться, поэтому я плюхаюсь в кресло, закинув ноги на подлокотник.
– Привет, бабуль, – здороваюсь я. – Что за сериал?
Она не отвечает мне. Я качаю головой, делая глубокий вдох. Ладно, какая разница, как он называется.
Я просидела целый час, ни разу не шелохнувшись. А сериальчик-то ничего такой. Шумный, конечно, но зато сколько страсти. Ух!
Серия закончилась. Я заерзала.
– Ба, а у тебя хороший вкус, – усмехаюсь я, скидывая затекшие ноги на пол.
Бабуля поворачивается ко мне, пару раз моргает, затем поджимает губы.
– А ты кто?
Я вскидываю брови, вздыхая:
– Зашибись!
ГЛАВА 5
POV Шейн
Мышцы сегодня ноют сильнее обычного. Я вытаскиваю спортивную сумку с формой, промокшей до нитки от моего пота.
– Ты такими темпами себя загонишь.
Оглядываюсь на гараж. Отец снова возится со старой дедушкиной колымагой. Дело дрянь.
У нас с ним свои методы отвлечения. Я тренируюсь до полного изнеможения. Он пытается отремонтировать эту рухлядь, чье место на свалке.
– Ей хуже? – спрашиваю я, игнорируя его слова обо мне. Отец сразу понимает, о ком я спрашиваю. Он вытирает потный лоб запястьем, выглядывающим из-под черной от мазута перчатки. Он устало прислоняется к капоту, затем бросает ключ на землю.
– Доктор говорит, ей лучше, – все же выдыхает отец. – Но она все ещё в зоне риска. Он не знает, когда она оклемается. У всех восстановление происходит по-разному и… нам остается просто поддерживать её и ждать.
Я киваю, понимая, о чем он говорит. Я знаю, что Мие тяжело. Я понимаю, что ей больно. Но не могу ей помочь. Она меня к себе не подпускает.
– Я пойду в дом.
– Иди, – соглашается отец. – Ужин в холодильнике. Придётся самому греть, раз вернулся так поздно.
– Хорошо.
Я привык ужинать в одиночестве. Это лучше, чем постоянно ловить на себе осуждающий взгляд матери. Она считает, что это все моя вина. Я не уберег, не заступился, не сделал того, что должен был, по её мнению, сделать. Думаю, отец тоже так считает. Но он хотя бы продолжает со мной разговаривать, пытаясь понять, что я другой.
В холле тихо. Кажется, что дом погрузился в глубокий сон. Здесь больше не слышится любимая музыка Мии, её смех, тонкий мягкий голосок. Теперь она не выходит из своей комнаты и вообще не разговаривает.
Я достаю из холодильника прозрачный контейнер с ужином, ставлю его в микроволновку.
– Ты сегодня даже позже обычного. Что-то случилось?
Я устало улыбаюсь, садясь за стол напротив бабушки, ставлю контейнер на стол. Не буду брать тарелку, слишком устал, чтобы мыть еще и кучу посуды.
– Нет, просто сегодня позанимался дополнительно.
– Шейн, – бабушка покачала головой, – не нужно так издеваться над собой.
– Бабуль, – спокойно выдыхаю, – со мной все хорошо. Ты же знаешь, я хочу получить спортивную стипендию. А для этого нужно тренироваться.
– Ох, сладкий мой, – бабушка накрывает мою руку своей ладонью, – я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. И спортивная стипендия тебе ни к чему. Твои мозги помогут тебе получить обычную стипендию. Ты просто пытаешься спрятаться. И делаешь все, чтобы приходить домой как можно позже.
– Бабуля, – протянул я, глядя, как морщинистая, но очень тёплая рука похлопывает мою, – тогда ты должна понимать, что я не смогу здесь находится целыми днями. Мне нужно чем-то заниматься.
– Знаю, дорогой, знаю, – покряхтела бабушка. – Но это пройдёт. Все в жизни проходит. И Мия поправится. Им просто нужно дать ей чуть больше пространства.
– Ага, уже дали.
– Не такой свободы, – бабуля покачала головой. – Ты ведь не видишь, как они перед ней пляшут. Я все понимаю, многое повидала на своем веку. Ей, конечно, тяжело, но они носятся с ней, словно она смертельно больна. А ей наоборот надо вернуться к привычной жизни, к друзьям, в школу, в конце концов. Чем больше мы над ней трясёмся, тем хуже она себя чувствует.