Гай Оппий и Авл Гирт внимательно смотрели на меня, пытаясь понять, как я отреагировал на услышанное. Что я мог ответить? Я молчал. Гай Оппий продолжил:
— Мы переводим политику на общедоступный язык, превращая грандиозные замыслы в простые слова. Никто не собирается писать энциклопедию и подробно рассказывать о том, как галлы ловят рыбу. Наша задача — делать политику при помощи новостей, измененных нами соответствующим образом. Вот за что Цезарь платит нам неплохое жалованье.
— Знаешь, Корисиос, — начал Авл Гирт почти отеческим тоном, — очень важно, правильными или ошибочными будут наши действия. Фактически от нас зависит жизнь самого Цезаря. Когда истечет срок его пребывания в должности проконсула, он предстанет в Риме перед судом. Рим боится Цезаря. Когда, организовав игры, он вывел на улицы триста двадцать пар гладиаторов, все решили, что Юлий Цезарь собирается совершить государственный переворот. А теперь представь себе, что подумают римляне, узнав о том, что Цезарь без согласия сената вызвал себе на подмогу двенадцать тысяч легионеров и принял командование над ними! Да, нам приходится лгать, но мы делаем это ради Цезаря, а все, что делает Цезарь, должно принести пользу Риму.
— Вы хотите сказать, что от меня требуется не так уж много? Всего лишь изменить свое отношение к жизни? — решил съязвить я. Тот факт, что здесь столь открыто говорили о лжи, буквально выводил меня из себя. Но я старался сдерживать свои эмоции.
— Ты совершенно прав, — ответил Авл Гирт. — Когда закончится срок пребывания Цезаря на должности проконсула, он успеет нарушить столько законов, что для того, чтобы избежать судебного разбирательства, он будет вынужден занять более высокую должность, которая давала бы ему соответствующий иммунитет. Другой возможности уйти от ответственности не существует.
— Что же это будет за должность? И в какую сумму она обойдется Цезарю? — насмешливо спросил я.
Авл Гирт и Гай Оппий громко рассмеялись.
— Скажите же, как называется эта должность!
Мои собеседники вдруг замолчали. Я медленно повернулся и увидел Гая Юлия Цезаря, вошедшего в нашу палатку. Не сказав ни слова, он подошел к ложу, лег на него, смерил надменным взглядом каждого из нас по очереди и, почесав опаленной ореховой скорлупой тыльную сторону правой ладони, воскликнул:
— Отвечайте же! Как должен поступить Цезарь, чтобы вытащить свою голову из петли?
— Ты сможешь спасти свою жизнь, только став диктатором, — незамедлительно ответил Гай Оппий.
— А как поступают с диктаторами римляне? — ухмыльнулся Цезарь.
— Точно так же, как кельты со своими вождями, которые хотят стать царями, — с улыбкой ответил Авл Гирт.
Цезарь вопросительно взглянул на меня, развалившись на ложе.
— Хм? Это правда, что вы убили своего князя Оргеторига за то, что он хотел стать царем?
— Я могу с уверенностью сказать лишь одно: он не умер от старости, проконсул. Это действительно так. Но никто не знает, что произошло на самом деле. Одни утверждают, будто Оргеториг наложил на себя руки, другие говорят, что его отравили.
— Похоже, вы не особо жалуете своих честолюбивых соплеменников, галл. Я знаком с одним кельтом знатного происхождения из племени арвернов. Его зовут Верцингеториг. Его отца тоже убили за непомерную жажду власти и стремление стать царем.
— Ты знаком с Верцингеторигом? — с удивлением спросил я.
— Конечно, — Цезарь снова самодовольно ухмыльнулся, — этот арверн — один из лучших офицеров моей кавалерии. Он надеется, что однажды получит из моих рук корону, которая даст ему право безраздельно властвовать во всей Галлии. Но он слишком нетерпелив. Верцингеториг торопит события.
Цезарь со скучающим видом смотрел перед собой и почесывал ногтем мизинца правую ноздрю своего костлявого носа. Если честно, то меня очень удивил тот факт, что проконсул считал совершенно нормальной открытую демонстрацию своей заносчивости, ограниченности и надменности и нисколько не стеснялся вести себя подобным образом. Все мы, сидевшие в той палатке, значили для него не больше, чем три песчинки в огромной пустыне. Цезарь бегло просмотрел корреспонденцию, которую ему молча протянул Гай Оппий, и совершенно неожиданно для нас рассмеялся:
— Подумать только! Молодой Требатий Теста просит взять его в мой штаб на какую-нибудь должность. Разве мог кто-нибудь хотя бы три месяца тому назад подумать, что случится нечто подобное?