Разговор с Дивитиаком начался довольно неожиданно для меня: Цезарь похвалил его за всевозможные заслуги. Немного позже я понял, почему проконсул поступил таким образом, и на всю жизнь усвоил этот урок. Если ты собираешься бранить кого-нибудь за его упущения, то сначала следует похвалить этого человека. Итак, Цезарь выразил Дивитиаку благодарность за верность союзу с римлянами, а также за те мгновения, когда проконсул благодаря друиду имел возможность приобщиться к древней мудрости кельтов. Тактику Цезаря можно было сравнить с тактикой кулачного бойца, который без остановки бьет своего противника в самые уязвимые места, пока тот не потеряет сознание, с той лишь разницей, что проконсул не прикасался к Дивитиаку даже пальцем и вместо кулаков использовал слова. Вождь эдуев сидел на невысоком стуле. По его лицу было видно, что морально он совершенно истощен. Слова Цезаря возымели свое действие. Как это обычно бывает с людьми, которым слишком часто приходилось выдерживать тяжелые удары судьбы, Дивитиак не вынес нервного напряжения и заплакал, услышав от римского полководца слова сочувствия и решив, что тот его понимает.
— Мне бы следовало отдать приказ немедленно взять под стражу твоего брата Думнорига и казнить его. Именно такое решение я должен был принять, руководствуясь законами и обычаями. Но мое сердце говорит мне, что я не имею права наносить подобное оскорбление такому верному союзнику, как ты, Дивитиак.
Я перевел слова Цезаря и даже немного понизил голос, стараясь тронуть сердце старика и передать именно тот смысл, который в них вкладывал сам проконсул. Глядя на Дивитиака, я видел, как предложения, произнесенные Цезарем, буквально пронзали вождя эдуев насквозь. Несомненно, проконсул тоже заметил это. Когда я взглянул на Цезаря, мне показалось, что я увидел в его взгляде одобрение — на некоторое время он и я стали союзниками. Мне нравилось, когда люди открыто признавали мои заслуги и восхищались моими способностями. Конечно, я считал, что Цезарь ведет себя слишком самонадеянно и до отвратительного нахально, возомнив, будто именно он имеет право делать что угодно и где угодно. Но с другой стороны, можно было предположить, будто к проконсулу в самом деле благоволят бессмертные боги, терпение которых он испытывал вновь и вновь. Я продолжал переводить сказанное Цезарем, стараясь говорить как можно более убедительно и подражать его тону. Не отваживаясь взглянуть в глаза мне или проконсулу, Дивитиак низко наклонил голову. Он тихо всхлипывал, а его тело сотрясалось от рыданий. Когда проконсул подошел к вождю эдуев и положил ему на плечо руку, словно старый друг, Дивитиак упал перед ним на колени. По лицу эдуя ручьем текли слезы. Он обхватил колени Цезаря и смотрел на него снизу вверх, словно отчаявшийся ребенок, который вот-вот утонет. Дивитиак рассказал Цезарю о своих страданиях и признался ему, что все, о чем тот узнает от своих доносчиков, — чистейшая правда.
— Только благодаря мне моего брата стали уважать эдуи и другие племена. Но тогда я еще не знал, что пригрел змею у себя на груди. Думнориг умело вкрался в доверие ко многим, признаю — у него это получается лучше, чем у меня. А теперь он пытается навредить своему собственному брату и делает для этого все, что только в его силах.
Мне было очень неприятно смотреть на сцену, которая разыгрывалась у меня перед глазами. Как мог Дивитиак так унижаться перед каким-то римлянином?! Мне приходилось внимательно прислушиваться к бормотанию эдуя, чтобы понять его слова и перевести их Цезарю. Дрожа всем телом и безудержно рыдая, вождь эдуев держался за колени проконсула и просил помиловать его брата Думнорига. Для кельта ничего не может быть позорнее такого унижения. Не могу сказать с полной уверенностью, но мне кажется, что тогда, глядя на старика, стоявшего перед ним на коленях, Цезарь задумался над вопросом, достойны ли кельты его уважения. И скорее всего, дал на него отрицательный ответ.