— Друид, — зашептал мне на ухо Прокилл, — ты знаком с традициями и обычаями германцев лучше, чем я… Как ты думаешь, что они собираются сделать с нами?
— Прокилл, — ответил я, — думаю, что они сами еще не знают этого. Однако мне кажется, что я начинаю кое-что понимать…
Мой товарищ по несчастью с удивлением и нетерпением взглянул на меня. Я продолжил свою мысль:
— Мне становится ясно, почему Цезарь не отправил к Ариовисту кого-нибудь из своих легатов или трибунов, а выбрал именно нас с тобой. Цезарь решил пожертвовать двумя кельтами. Он догадывался, что германцы не отпустят тех, кого он отправит в их лагерь, чтобы договориться о месте проведения переговоров.
По лицу Прокилла я понял: он считает себя униженным. Цезарь оскорбил его достоинство, и этот факт, похоже, беспокоил его гораздо больше, чем близкая смерть. Я озирался по сторонам в надежде увидеть Люсию, словно она могла как-то помочь нам освободиться от кандалов.
Кое-где возле телег и палаток стояли стражники-германцы. Весь лагерь, казалось, был пропитан аппетитным запахом жареной свинины и ароматных приправ. Я присел на землю, Прокилл же, очевидно, считавший такую позу недостойной принца, остался стоять. Германец, который находился ближе всего к нам, обгладывал кость. Время от времени он поглядывал на пленников, прикованных к дереву. Его взгляд абсолютно ничего не выражал. Вдруг я заметил какое-то движение у него за спиной, в одной из телег, образовывавших прямоугольник. По смазанным известью волосам, торчавшим в разные стороны, словно иглы, я понял — это кельт. Сначала я не поверил своим глазам, но через несколько мгновений сообразил, что молодой кельтский воин, который лежал в телеге на животе, в самом деле начал медленно подниматься. Осторожно, чтобы не издать ни звука, он встал на колени позади германца, который ногтем грязного пальца выковыривал из зубов кусочки мяса.
Молниеносным движением кельт набросил на шею часового цепь, соединявшую кандалы на его запястьях, и тут же изо всех сил сдавил горло германца. Не издав ни звука, стражник рухнул как подкошенный. Кость, которую воин совсем недавно обгладывал с таким удовольствием, упала на землю. На шее молодого кельта я заметил массивный золотой обруч. Скорее всего, этот юноша принадлежал к одной из знатных эдуйских семей и был одним из заложников. Он ловко спрыгнул с телеги, придерживая руками цепь, которая сковывала его запястья. Молодой кельт как раз собирался, пригнувшись, обойти телегу, но в этот момент его грудь пронзило копье. Из-за другого воза, стоявшего напротив, вышел германец огромного роста и направился к юноше, который с искаженным от боли лицом схватился руками за торчавшее из его тела древко. Подойдя к кельту, германец взглянул на него и ударил кулаком в висок. Юноша рухнул и остался лежать на спине. Германец наступил ему на грудь, выдернул копье, вытер его испачканное кровью острие о клетчатые штаны своей жертвы и направился к одной из палаток с таким невозмутимым видом, словно ничего особенного не произошло. Ни один из прикованных к дереву пленников даже не пошевелился. Никто не сказал ни слова. Наконец, я увидел под телегой Люсию. Она жадно грызла кость с остатками мяса, которая выпала из руки часового, убитого молодым кельтом.
Через несколько часов пленных и заложников загнали на телеги, а воины начали собирать палатки. Ариовист выступал навстречу войскам Цезаря. В пути несколько раненых пленных умерли. Охранявшие нас всадники просто сняли кандалы с их рук и ног, а затем сбросили трупы на землю у дороги. Люсия бежала следом за телегой, на которую усадили меня. Похоже, она нервничала, потому что боялась потерять меня в этой мешанине ног, следов и самых разнообразных запахов. Хотя я сам находился в совершенно безвыходном положении, я испытывал сильное волнение, когда терял свою любимицу из виду, поскольку боялся, что с ней может что-нибудь случиться. Когда же через некоторое время — иногда это были часы — Люсия вновь появлялась рядом с телегой, я радовался как ребенок.