Невозможно описать чувства, которые переполняли мое сердце в тот момент, когда я наконец вновь обнял Ванду. Мне казалось, что я самый счастливый человек на земле, но в то же самое время я испытывал невыносимый стыд — ведь я отчаялся и начал сомневаться в существовании богов, которые все же подарили мне спасение.
На следующий день я и Ванда покинули лагерь, чтобы как следует вымыться. Добравшись до ближайшего ручья, я пожертвовал богам воды несколько серебряных денариев, полученных мною от легионеров за составление завещаний, и попытался прислушаться к священным голосам. Я задавал вопросы один за другим, надеясь получить понятные мне ответы. Куда делся Кретос? Посчастливится ли мне когда-нибудь увидеть Массилию? Смогу ли я осуществить свою мечту и купить в этом великом городе собственный дом, где нубийские рабыни будут подносить мне жареную рыбу и белое вино? Суждено ли сбыться тем мечтам, которые не давали мне покоя все время, пока я лежал под дубом в нашей небольшой деревушке? Или боги предначертали мне другую судьбу? Может быть, они хотели, чтобы я стал в их руках орудием, при помощи которого они смогут остановить победоносное шествие Цезаря по миру? Но я больше не испытывал ненависти к этому римлянину, которого все кельтские племена стремились сделать своим союзником с одной-единственной целью — чтобы получить мощную поддержку в борьбе со своими соседями, такими же кельтами, как они сами. Если разобраться, то у меня в самом деле не было оснований ненавидеть Цезаря, ведь именно он взял меня на службу и помог получить тот социальный статус, о котором оставшись в своем племени я мог только мечтать. Цезарь спас мне сегодня жизнь, более того — он сделал это собственноручно. Мои чувства по отношению к проконсулу римской провинции Нарбонская Галлия были двоякими и менялись едва ли не каждое мгновение. В определенном смысле этого слова я считал себя его соратником. Когда Цезарь каким-либо образом выражал мне свою признательность, меня переполняла гордость. Все чаще и чаще я ловил себя на мысли, что стараюсь сделать все возможное, чтобы доказать ему свою преданность и оказаться полезным. Мне хотелось, чтобы Цезарь оценил мои старания. Но были и такие дни, когда от одного взгляда на римского полководца мне становилось не по себе. Тогда я радовался мелким несоответствиям в его отчетах о галльской кампании и даже не пытался исправить их в надежде, что те, кто будет их читать, рано или поздно поймут, как часто Цезарь лгал или просто подтасовывал факты. Но таких дней становилось все меньше. Богам было угодно, чтобы наши судьбы переплелись. Если бы Цезарь проиграл битву с Ариовистом, то я, скорее всего, навсегда потерял бы Ванду. Я спорил с самим собой и пытался кое-как совладать с противоречивыми чувствами, овладевшими моей душой. Возможно, боги хотели, чтобы я не смог для себя решить, как же я все-таки отношусь к этому римлянину. Наверное, таков был их замысел — они хотели, чтобы я мучился сомнениями. Но я знал, что боги благоволят ко мне. Однако к Цезарю они благоволили не меньше.