— Разве у римлян не принято, чтобы молодые воины мерялись силой в честном бою?
— Вы нарушили перемирие! — отрезал проконсул, чуть не сорвавшись на крик.
— Как мы могли нарушить перемирие, если ты отказался заключать его? Во время первой встречи с тобой мы просили тебя не вести военных действий, но ты ответил нам отказом. Это значит, что мы не заключали с тобой перемирия, а следовательно, и не могли его нарушить. — Сказавший это узипет усмехнулся, глядя на Цезаря, и через мгновение продолжил: — Разве мы посмели бы сегодня явиться сюда, в твой лагерь, если бы понимали, что поступили несправедливо или нарушили какие-либо договоренности?
— Взять их! — прокричал Цезарь и быстрым шагом вышел из палатки. Несколько дюжин преторианцев тут же окружили германских послов. Я видел удивление на лицах римских офицеров. Некоторые — к их числу принадлежал и молодой Красс, — не стесняясь заявляли, что они категорически против ведения войны такими методами, ведь Цезарь только что в очередной раз растоптал закон своими сапогами, хотя совсем недавно он сам уничтожил живущие на побережье народы за то, что те при помощи коварства взяли в плен римскую делегацию. Такое противоречие нисколько не смущало Цезаря. С какой стати бог должен действовать в соответствии с законами, придуманными простыми смертными?
Пока преторианцы выводили из палатки князей и старейшин, которые даже не пытались сопротивляться, Цезарь уже отдавал приказы. Весь лагерь наполнился звуками туб. Легко вооруженные лучники и воины с пращами бежали к Порта Преториа и выстраивались там в боевом порядке. На Виа Квинтана, там, где знаменосцы держали гербы полководца, собирались легионеры, а рабы тем временем седлали лошадей.
В лагере царил беспорядок, все солдаты пребывали в некотором смущении. Не имея достоверной информации, кое-кто из них полагал, будто германцы собираются начать атаку, а Цезарь надеется напасть на них первым. Но на самом деле проконсул хотел воспользоваться удачно сложившимися для него обстоятельствами.
Ускоренным маршем римские войска достигли лагеря узипетов и тенктеров, которые остались без вождей. Конечно же, они не были готовы отражать нападение римлян, ведь совсем недавно их делегация направилась в лагерь Цезаря, чтобы провести переговоры. Можно представить себе, сколь велико было удивление и смятение германцев, когда римские легионеры атаковали их лагерь, убивая всех подряд: вооруженных и безоружных воинов, стариков, женщин и детей. Сообразив, что происходит, некоторые германцы попытались бежать, но легионеры отдали своим подчиненным приказ не брать пленных. Цезарь хотел одержать победу над узипетами и тенктерами не для того, чтобы изгнать их из Галлии, вынудив вновь переправиться через Ренус. Нет, он велел полностью уничтожить эти два племени.
Лагерь атаковали со всех сторон одновременно. У тенктеров и узипетов не было ни малейшего шанса на спасение. Солдаты Цезаря не могли ослушаться приказа, отданного им центурионами, — они устроили настоящую резню. Германцы в панике метались между легионерами, которые хладнокровно убивали их, используя все виды оружия — лезвиями мечей отсекали головы и руки, пилумами пронзали людей насквозь. Никто из находившихся в лагере узипетов и тенктеров не пережил этот кошмар. Некоторые германцы, в основном женщины и дети, смогли на какие-то жалкие мгновения продлить свою жизнь, попытавшись спастись бегством, но их в конце концов ожидала та же участь, что и остальных. Центурионы отдали приказ преследовать убегающих и не щадить никого. В тот день римляне уничтожили два народа. С хладнокровной жестокостью легионеры беспощадно убили триста тысяч германцев.
Скорее всего, именно на такой исход противостояния с тенктерами и узипетами и рассчитывал Цезарь, когда ответил загадочной улыбкой на вопрос Лабиэна о том, как он собирается решить проблему с германцами, переправившимися через Ренус.
Когда все было кончено и легионеры вернулись в свой лагерь, они разделились на две части. Одни радовались тому, что сражение против германцев, которых они так боялись, уже позади и победа досталась им малой кровью — римляне понесли минимальные потери, — другие же не могли побороть чувство стыда и называли состоявшуюся битву не честным боем, а кровавой резней. Я был потрясен до глубины души и долгое время не мог сказать ни слова.