Германец в самом деле не шевелился. Его голова оказалась у меня на груди, а шея была вывернута неестественным образом. Наверное, любому увидевшему эту картину он показался бы верным другом, который надеется услышать биение сердца в груди своего товарища.
Где-то рядом я слышал громкий лай Люсии, с каждым мгновением становившийся все агрессивнее. Такое поведение моей любимицы могло означать только одно — опасность миновала. Тут по телу великана пробежала дрожь, и он приподнял голову. Широко раскрытыми, полными боли глазами он смотрел на меня, а его засаленные светлые волосы прикасались к моей груди и подбородку. Щеки германского воина глубоко впали. Этот народ судьба тоже не пощадила — голод гнал их с севера на юг. Германец мучительно медленно открыл рот, и поток зловонной рвоты вылился мне на грудь и шею. Затем черты его лица смягчились. Мне даже показалось, что он не испытывал ко мне ненависти, а хотел в последние мгновения жизни простить меня. Совершенно беззвучно германский воин скатился с меня и остался лежать на спине в грязи. Его пустой взгляд был устремлен вверх — к черному небу и кронам деревьев. Нет, сейчас боги на нас не смотрели. Их не было рядом. Наверняка все они были заняты более важными делами… Из груди мертвого германца торчали оба моих кинжала.
Я встал рядом с мертвым на колени, боясь хоть на мгновение оторвать от него взгляд. Должен признаться, я никогда в жизни не видел таких огромных людей. Его бедра казались невероятно узкими на фоне широченных плеч и мускулистой груди. Вряд ли какой-нибудь римский офицер мог бы сравниться с ним, даже надев свой боевой панцирь. Воин был одет в штаны из оленьей кожи, которые едва доходили до колен. Похоже, их сшили из множества небольших кусков выделанной шкуры. На широком ремне вместо пряжки красовался большой бронзовый крючок, на боку в ножнах висел нож с рукояткой из куска оленьих рогов. Обуви на ступнях не было. Я взял его левую руку за запястье и попытался нащупать пульс, как учил меня друид Сантониг. Рука была такой огромной и мускулистой, что мне показалось, будто она вылита из одного большого куска железа. На кисти не хватало мизинца — наверное, воин лишился пальца во время одной из битв или пьяных драк. Нащупать пульс мне так и не удалось. Германец был мертв. Он уже отправился в мир иной, к своим предкам. Осторожным жестом я откинул с его лица пряди волос. В это мгновение поверженный воин напоминал мне дикого, свободолюбивого хищного зверя. Его губы были немного приоткрыты, словно он чему-то удивился. Передние зубы ему, вероятно, выбили враги или разъяренные соплеменники, с которыми он что-то не поделил. Собрав его длинные волосы в пучок, я отрезал их несколькими ловкими движениями своего кинжала и закрепил у себя на поясе.