Деревья замерли, наблюдая, друиды пели, древняя земля стала мягкой подо мной, и Творец был... и Творец... Новый взрыв силы с оглушительным треском разметал все порядки, которые я так тщательно выстраивал. Я отчаянно пытался удержать связь с Источником, с пламенем, сияющим в черноте среди звезд, где нет ни тел, ни мертвых, ни живых, и понял, что сейчас и сам исчезну в этом горниле. И тогда мой внутренний дух закричал в экстазе! Он узрел Творца!
Меня подвело мое человеческое тело. Я ощутил себя лежащим, уткнувшимся лицом в прошлогодние листья, плачущим от слабости. Моя вытянутая рука касалась мертвой руки моего друга.
Не знаю, как долго я лежал. Никто не посмел беспокоить меня. Сам себе я напоминал младенца, пустого, как скорлупа ореха. Я понял ограниченность моего дара. Менуа ошибался. Духу, заключенному во мне, недоставало сил, чтобы воскрешать мертвых. Возможно, кто-то другой и смог бы, но не я.
И все же, взамен несуществующего дара я получил другой, вовсе не меньший. Любовь к моему другу позволила мне на краткий страшный миг узреть истинный лик Источника.
Я поднялся на ноги шатаясь, как древний старец. Только тогда ко мне подошли. Я отметил потрясенные взгляды.
— Посмотри, — сказал Аберт, указывая рукой куда-то мне за спину.
На противоположной стороне поляны молния разбила огромный дуб от кроны до корня. Молния зимой... В воздухе висел запах горелого дерева. Никто не спросил, как это могло произойти. Я был главным друидом.
— Их дух отлетел. Отнесите тела в поселок, — приказал я. — Пусть женщины приготовят их к погребению.
Процессия медленно двигалась сквозь синие сумерки. Я шел впереди. Один. Лакуту, тихо рыдая, шла рядом с телом Тарвоса.
Уже ночью, когда в селении все стихло, я вышел под звезды и долго глядел в зимнее небо. Тарвос там, думал я. Его не увидишь, до него не дотянешься. Но весной на деревьях набухнут новые почки. Так бывает всегда.
А нас, друидов, ждала работа. Мы — глаза и уши земли. Мы думаем ее мысли. Мы чувствуем ее боль. Вернувшись на виноградник, мы оценили ущерб, нанесенный римлянами. Солдаты не только вытоптали хрупкие лозы. Запах сказал нам, что они еще и мочились на них. Наверное, так они хотели выразить свое презрение к нашим усилиям. Но еще хуже оказалось то, что они разбросали соль по рядам шпалер. Опоганенная земля взывала к нам, прося помощи.
Сначала мы ужаснулись. Потом испытали отвращение к тем, кто мог совершить такое. Разве люди могут травить богиню, мать всех живых существ?
Мы оплакали оскверненный виноградник, а потом принялись за работу: провели ритуалы очищения и исцеления, призванные восстанавливать жизнь в оскорбленной земле. Мы знали свое дело, это было нашей обязанностью и нашей привилегией. Жаль только, что мне не позволили сделать то же самое для Тарвоса.
После безумного ритуала в Роще я стал скромнее и мудрее. Я никому не мог рассказать о своем опыте; язык духа чужд человеческим языкам, нет слов, чтобы описать то, что я видел и чувствовал. Но я стал другим человеком. С того дня широкая седая прядь поселилась в моих волосах; серебро против темной бронзы. Люди говорили об этом благоговейным шепотом.
И еще кое-что изменилось. Уже на следующую ночь в дверях моего дома появилась Брига, тащившая подмышкой свою постель.
— Айнвар, ну что стоишь столбом? Впусти меня.
Не скрывая изумления, я отошел в сторону.
— Зачем ты пришла?
— А ты как думаешь? — Ее хрипловатый голосок источал ехидство. — Я пришла, чтобы быть с тобой, ты, великий пьяница!
Я действительно в тот вечер выпил немало вина.
— Но почему сейчас?
Она бросила постель и с тихим смехом упала мне на руки. Спустя довольно долгое время, оторвавшись от моих губ, она пробормотала:
— Не спрашивай. Я готовлюсь стать друидом, а друиды никогда не объясняют, почему и зачем они что-то делают.
Может, другие мужчины и понимают женщин, но не я...
Зима была трудной. Нет, погода стояла мягкая, но беспокойство способно сделать трудным любое время года. Мертвых похоронили. Я с нетерпением ждал вестей из Ценабума, от Рикса, от моих информаторов о делах римлян. Понятно, что Цезарь не оставит без внимания стычку на виноградниках.
Я все больше и больше уходил в себя. А Брига, привыкшая жить нараспашку, явно хотела от меня больше того, что я был способен дать ей. Даже во время самых тесных объятий я ощущал себя несколько скованным. Часть моего разума все равно пребывала не здесь.