Планк расслабился и совсем не ожидал, когда я вновь продемонстрировал перед его мысленным взором лучезарную улыбку Верцингеторикса. Видение я подкрепил еще одним приказом костям его запястья. Планк снова потерял сознание.
Едва придя в себя, он попытался что-то сказать, но я опередил его.
— Давай я попрошу твоих людей отвезти тебя обратно в лагерь? Ты же торопился... Боюсь, сейчас ты не в лучшей форме, чтобы продолжать нашу приятную беседу. Мы, кельты, гордимся своим гостеприимством. Но так и быть, отложим разговор до следующего раза. Мне почему-то кажется, что ты не захочешь рассказывать своим людям об этом маленьком происшествии? Твоей репутации не пойдет на пользу, если ты будешь на каждом углу рассказывать, как легко какой-то варвар вывел из строя доблестного римского военачальника. Может, просто лучше считать, что ты оступился и неудачно оперся на руку? В этих домах такая темень...
Я помог римлянину подняться на ноги. Он даже не смог отказаться от моей помощи. Боль накрывала его волнами; поврежденная рука безвольно свисала вдоль тела, словно мешок с камнями. Ему никогда больше не взять меч в руку. Сустав сломан. Ни одна рука в мире не выдержит веса земли.
Я заботливо поддерживал его, пока мы шли к двери, но здесь я разом поменял заботу на ледяное презрение. Низким, проникающим глубоко внутрь любых предметов и тел голосом я прошипел:
— У тебя теперь лишь один выход, Луций Планк — умереть. Ужасно умереть. Ты уже пострадал. Уходи, пока не поздно, уходи и уводи своих людей, пока они еще живы!
Мы вышли на крыльцо. Заходящее солнце окрасило запад кроваво-красным. Я повернулся так, что последние его лучи отразились у меня в глазах, и снова повторил:
— Уходи! — приказал я. — Пока можешь!
Глава тридцатая
Люди ждали меня у ворот нашего поселения; многие старались протолкнуться поближе, чтобы первыми услышать о событиях в Ценабуме. Позади, нахохлившись, как одинокий ворон, стоял Кром Дарал.
Я думал лишь о том, как бы побыстрее доползти до постели, но чувство долга заставило меня отправиться к дому собраний и рассказать о том, как решалась проблема с римлянами. Повествуя о нашем общении с Луцием Планком, я немного приукрасил историю, как это наверняка сделал бы Ханес. Нет, я не искажал деталей, просто играл голосом, передавая все перипетии нашего противостояния. Результат мне понравился. Возможно, в какой-то другой жизни я мог бы стать хорошим бардом.
Спрашивали в основном друиды. Диан Кет дважды спросил: «Так римляне ушли или нет?»
— Планк вернулся в лагерь. У него было о чем подумать, — ответил я. — Никто и не предполагал, что легион снимется и уберется прочь. Еще некоторое время они продолжали проводить учения, тренироваться и вообще жить, как раньше. Но в Ценабуме никто из них больше не появлялся, и смертью Тасгеция никто не интересовался.
— А вы что делали? — спросил кто-то из друидов.
— Мы ждали, — коротко ответил я.
Еще полных семь дней не происходило, казалось, ничего. А на восьмой день наши стражники сообщили, что легион переправился через Лигер и ушел в сторону туронов. Наверное, Луций Планк решил, что особой разницы нет, за кем ему наблюдать, но присматривать за туронами все-таки спокойнее.
Гобан Саор с ожесточением потер подбородок.
— Не понимаю, почему он тебя не убил, — с недоумением спросил он. — Ты же напал на командующего римской армией!
Я улыбнулся.
— Видишь ли, я старался не дать ему восстановить внутреннее равновесие. Римляне привыкли во всем добиваться полной ясности. Посмотри на их бесконечные тренировки: они же до совершенства оттачивают действия во вполне предсказуемых ситуациях. А в доме короля Планк столкнулся с чем-то совершенно непонятным для него, с неожиданным. Он оказался не готов. Будь он человеком торопливым, но опрометчивым, ему никогда бы не стать во главе римского легиона, так что мне ничего не угрожало. Просто следовало поддерживать его в состоянии замешательства. Он никак не мог понять, что происходит. Обстоятельства для здравомыслящего римлянина складывались необычно. Вернувшись в лагерь, он, конечно, сообразил, что его дурят, но боль в руке способна убедить кого угодно. Я на это и рассчитывал. Время от времени мы по разным поводам напрягаем руки, даже не замечая этого. Но Планк замечал, поскольку каждый раз вынужден был корчиться от боли. А боль мешает ясности мысли. А если ты не можешь ясно мыслить, остается только отступить, сохраняя лицо. Вот он и принял самое мудрое решение. А уж как он будет объяснять это Цезарю, не моя забота. Наверное, подыщет какое-нибудь убедительное оправдание.