– Не знаю, профессор, – помолчав совсем недолго, покачала головой девушка.
– Потому что мудрость мы получаем, отравившись грязным кленовым листом, – протянув ангелу свой носовой платок, усмехнулся архангел.
Взяв холодный длинный обрывок белой ткани, Лили сжала его в руке.
– Время перерыва на завтрак почти закончилось. У тебя есть, пожалуй, – повысив голос, профессор вздёрнул подбородок, крикнув в крону клёна, – ещё минут десять!
Из-за листьев послышался дрожащий шелест, и Лили, запунцовев, громко закашляла, пытаясь спрятать шум. Хитро прищурившись, профессор дважды коротко кивнул и, шаркая, направился в сторону школы, продолжая крутить листок. Так желанного уединения под старым деревом он не получил, но, кажется, застал что-то более чудесное.
– Он ушёл? А то я пока торчал на этой ветке, подумал, вдруг тут вообще лазить нельзя!
– Ушёл, ушёл! А ты нашёл?
– Нашёл! – Эван свалился с массивной ветви, торжественно сжимая пальцами черешок широкого кленового листа.
Лежа в ворохе листьев, Эван протягивал свою добычу Лили. Девушка, взяв лист в руки, засмотрелась на него. Раскидистый, жёлтый у самого основания, оранжевый в центре и алый у самых концов. В душе что-то трепетало. Казалось, вот съест она этот лист, и в тот же миг вся судьба повернётся в нужное русло, в нужную сторону.
– Оранжевый? – спросила ангел друга, что пристально вглядывался её лицо.
– И жёлтый, – тыча пальцем в основание листа, будто обиженно проговорил Эван. – А от меня ещё и красный!
– А красный зачем? – щёки Лили покрыл мягкий румянец.
– Сама ж сказала выбирать! Я и выбрал. Пункт первый – удача. Пункт второй – сила. И пункт третий!.. Ну, всякое…
Прорези в листве рисовали на лице Лили веснушки светом холодного солнца. Мокрый, будто она только что плакала, взгляд девушки разглядывал своё благословение, а руки протирали его большим белым платком.
– А твой где?
– А вот! Представляешь, я его с самой верхушки снял! Как заприметил-то не пойму. Будто он только меня и ждал.
Сунув руку в карман, Эван вытянул из него вместе с парой пуховых катышек свой лист. Маленький, но бордово красный, яркий, точно свежее вишнёвое варенье.
– Я-то уж точно знаю, чего ищу! – засмеялся парень и, описав листом в воздухе круг почёта, запихал его в рот. Усиленно пережёвывая награду за свои труды, Эван как мог пытался удержать на лице чувство благоденствия, будто листва и не горчит вовсе на языке. – Здоровья у меня не занимать, удачи тоже, силу я непременно обрету, вот выбор и очевиден! – пробубнил ангел. – И ты не стой, ешь!
Кивнув, Лили зажмурилась и, свернув листок, положила его в рот. Немного жёсткий и на языке вяжет, но предвкушение успеха заглушает всю терпкость вкуса.
Хруст листа сбивал слух, но до того мгновения, пока вдалеке не послышался раскатистый низкий гул.
– Колокол?
– Уроки!
***
Сколько бы балов ни оставалось позади, к сдавленности в рёбрах Анфиса всё никак не могла привыкнуть. Сорочка – единственное то приятное, что сейчас касалось тела девушки. Тугие узлы на корсете крепко держали дьяволицу в тисках, а платье и несколько пышных юбок, скрывающих скелет кринолина, тянули вниз, к полу. Камеристка уже покинула спальню, и единственное, что оставалось сделать Анфисе, это надеть туфли, что капканом обхватят тонкие ноги. Хорошо, что до торжества ещё есть время, чтобы привыкнуть к ним.
Надавив на кринолин платья так, чтобы можно было сесть, Анфиса со скукой разглядывала пену кружев нижних юбок – самое прекрасное в бальных платьях, по мнению самой девушки.
Мимолётный взгляд на часы, и время покидать комнату уже подходило. Невольно, глаз Анфисы упал на блеснувшее в полутьме украшение, что она забыла надеть.
На вечерние мероприятия Сэм Калео, мать Анфисы, как главная дама клана надевала тяжёлую тиару, вызывающую восхищение даже у клана Прунельер. Анфисе же разрешалось надевать небольшую заколку, которую издалека можно было принять за диадему. Но лишь издалека.
Долгие сборы пролетели так быстро, что настигающее время праздника загоняло тревогу глубже, ближе к сердцу.
– Ещё немного, и прибудут гости… – пробормотала Анфиса. – Нельзя заставлять матушку ждать.