– Мистер Айзек, не при детях же! – Молодая ассистентка, размахивая своими рукописями, пыталась отогнать от новых учеников школы Равновесия дым табачной самокрутки, которую курил архангел.
– Муза, не мешайся! – Отодвинув плечом дьяволицу, архангел направился к выходу из студии искусств.
Обескураженные ангелы и дьяволы смотрели на своего учителя искусств и его ассистентку, которая пыталась убедить первого остаться на уроке.
– Вы не можете покинуть урок, мистер Айзек!
Айзек Эилли – архангел с одним из самых сложных характеров, какой вам довелось бы встретить на всех Семи Небесах.
Широко известный в узких кругах писатель, согласившийся стать учителем в школе Равновесия. В прошлом светило Аккоронефи, имайехада искусства, и архангел, коему пророчили блестящее будущее, а ныне – обычный учитель. Сам же Айзек наотрез отказывается звать себя лишь простым учителем, всё ещё выдвигая вперёд свою печально известную писательскую карьеру.
Если бы вам пришлось искать его, вам бы не сказали о цвете волос, глаз или кожи. Первое, что бросалось в глаза и было его первостепенной отличительной чертой – это руки. Обрубленные чуть ниже локтя, они стали платой за идеалы и убеждения, кои он высказывал в своих произведениях.
– Почему не могу?! – Архангел, сверкнув глазами, окинул быстрым взглядом первокурсников. – Они что, безрукие? Сами не справятся?!
Архангелу, что получил свой нимб в имайехаде искусств, не совладать с группой разъярённых, опьянелых дьяволов. В один из вечеров, в небольшом нейтральном городе, Айзеку не повезло встретить группу дьяволов, решивших, что писатель, распространяющий свои спорные концепции и идеалы, обязан поплатиться за них. И если не жизнью, то как минимум тем, чем он творит.
Обрубленные руки не вернуть.
Не принявший такой критики, Эилли продолжил писать о том, что думает, но больше никто не смел пытаться заткнуть того, для кого даже обрубание рук не стало веской причиной, чтобы замолчать.
На плечах преподавателя можно было увидеть кожаные крепко посаженные ремни, держащие сияющие медные гильзы на культях обрубленных рук. Оформленные под наплечные браслеты, гильзы выглядели так, словно были сняты с рук греческих богов. Натёртые до блеска, с выступающими узорами виноградных лоз. Но если бы это было всё, чем Айзек мог похвастаться!
Знал бы он, будучи студентом или учеником старшей школы, что самым полезным в его жизни будет не заклинание удара или какая-нибудь порча, а обычное заклинание управления чернилами, которым он баловался, ленясь писать конспекты вручную.
– Но ведь это урок! – горячо настаивала на своём ассистентка Айзека Муза. – Вы должны учить их, направлять и поправлять!
Да, обрубленные руки не вернуть, но что мешает заменить их?
Отточив заклинание до совершенства, учитель искусств заменял чернилами свои потерянные руки. Заклинание настолько плотно впечаталось в его сознание, что уже через пару недель использования Эилли не требовалось сжимать искру для его применения, а сейчас и вовсе «руки» могли появиться в те редкие моменты, когда Айзек спал.
У подобной замены рукам, безусловно, были свои недостатки. Бумагу больше нельзя было держать так, чтобы не заляпать её, отчего отпечаток руки стал особой подписью Айзека. И даже курение, к которому так пристрастился архангел после начала своей писательской карьеры, стало настоящим ритуалом. Айзек и после трагедии не смог отказаться от самокруток из крепкого табака. Когда-то наслаждаясь самокрутками, сделанными самостоятельно, теперь ему приходилось довольствоваться теми, что крутит ассистентка. Чтобы они не утопали в чернилах, Эилли приходилось использовать мундштук, но и тот был особым. Вырезанный им самим в Аккоронефи ещё «во времена ручной эры», как говорил сам архангел, мундштук пригодился лишь спустя много лет. Ныне же преподаватель клянётся, что встреть он тех дьяволов сейчас, то непременно сделал бы всё, чтобы из их рогов выточить себе коллекцию мундштуков «на каждый день, каждой чёртовой недели».
– Я тебя умоляю, Муза! – поморщив нос с горбинкой, Эилли махнул рукой на небесных, сидящих на его уроке. – Это уже второе занятие! Один урок отвёл, четыре – отдыхаю. На кой чёрт я им сдался, если ближайшие пять часов им нужно уткнуться в свои работы и оттачивать их до совершенства?!
Архангел со сбритыми висками шоколадно-коричневых кучерявых волос, которые он нередко стягивал когда-то жёлтой, а теперь почерневшей от чернильных рук лентой, и как же кстати одним из его цветов оказался чёрный. Оливкового цвета кожа с золотистым подтоном и ярко выделяющиеся сияющие жёлтые глаза. Жгучие, как пески в пустыне, и искрящиеся, как бенгальские огни, такие живые глаза, у такого угнетённого в душе небесного, предпочитающего завтраку крепкий кофе и ещё более крепкую скрученную ассистенткой самокрутку.