— То был балрог Моргота, — пояснил Леголас. — Самый страшный враг эльфов, не считая того, кто правит в Темной Башне.
— Да, — подтвердил Гимли, — я своими глазами видел на мосту Проклятие Дарина. — Голос гнома звучал тихо, а глаза были полны страха.
— Мы давно догадывались, что под Карадрасом дремлет Древнее Зло! — гневно вскричал Келеборн. — Но знай я заранее, что гномы снова растревожили Ужас Глубин, ни один из них не пересек бы нашу северную границу, пусть даже пришлось бы закрыть путь и для всех его спутников. А о Гэндальфе скажу одно — не ожидал от него подобного безрассудства!
— Гэндальф никогда не был безрассудным, — мягко, но веско возразила Галадриэль. — Мы не знаем, каковы были его планы, а они — его спутники — и подавно не знали. В любом случае решение принял он, и наших гостей обвинять не в чем. В том числе и гнома, его можно понять. Сам посуди, окажись наш народ в изгнании и получи кто-либо из галадримов, хотя бы и владыка Келеборн Мудрый, возможность хоть краешком глаза взглянуть на утраченную родину, разве он не воспользовался бы ею, пусть даже на месте его дома угнездился дракон?
— Темны воды Келед-Зарама и холодны, как лед, ключи Кибил-Налы, и прекрасны были многоколонные залы Казад-Дума во дни славного Дарина, — сказала она гному на его языке, и Гимли, хмурый, печальный Гимли, неожиданно улыбнулся. Он чувствовал себя так, словно, заглянув в сердце того, кого почитал недругом, узрел участие, понимание и любовь. Поднявшись, Гимли торжественно поклонился и громко ответил:
— Но цветущая земля Лориэна прекрасней подгорных владений, а блеск всех драгоценностей мира не сравнится с лучезарной прелестью Владычицы Галадриэль.
Наступило молчание. Наконец снова заговорил Келеборн.
— Я был слишком поспешен в своих суждениях, — признал он. — Не нам здесь судить Гэндальфа, мы ведь не знаем, насколько отчаянным было ваше положение и насколько продуманным его решение. А ты, Гимли, прости меня за резкость — виной тому печаль и тревога. Я сделаю, что смогу, чтобы помочь каждому из вас, но прежде всего тому, на кого возложена самая тяжкая ноша.
— Ваша цель нам известна, — добавила Галадриэль, взглянув Фродо прямо в глаза. — Но открыто об этом не следует говорить, даже здесь. Думаю, вы не напрасно явились в нашу землю, возможно, именно этого и хотел Гэндальф. Ибо владыка галадримов — мудрейший из эльфов Средиземья, и дары его превыше могущества королей. В былые дни мы жили с ним на западе, а потом, после падения Нарготронда и Гондолина, перешли горы и с тех пор несчетные века противоборствуем злу.
Именно я впервые созвала Белый Совет, и, стань его главой, как было предложено мною, Гэндальф Серый, может быть, все пошло бы иначе. Но надежда не потеряна и сейчас. Я не стану наставлять вас, говорить, что нужно делать, это вы решите сами. Но я могу поделиться с вами знанием, ибо мне ведомо многое из того, что было и есть, и, быть может, я могу даже заглянуть в грядущее. Одно скажу вам уже сейчас: вы идете по лезвию ножа. Дрогнув, оступившись, один из вас может погубить всех остальных. Надежда сохранится до тех пор, пока сохранится дружество, ибо именно Дружеством должно именовать ваш отряд.
Она умолкла и заглянула в глаза каждому. Никто, кроме Арагорна и Леголаса, не смог выдержать ее проникающего в самое сердце взгляда. Все отвели глаза, Сэм покраснел и опустил голову.
— Не тревожьтесь, — сказала Владычица, заметив смущение гостей. — Подумайте лучше о том, что сегодня, впервые за долгое время, вы можете уснуть спокойно.
Едва отзвучали эти слова, спутники почувствовали усталость. Они утомились, словно после долгого допроса, хотя Галадриэль никого ни о чем не спрашивала.
— Ступайте, отдохните, — сказал Келеборн. — Вы проделали трудный путь, и ваши сердца тяготит печаль. О дальнейших планах, каковы бы они ни были, мы поговорим позже. Время на это еще будет.
К великому облегчению хоббитов, им не пришлось ночевать на талане. Эльфы разбили близ фонтана большой шатер, разложили прекрасные мягкие постели и, мелодичными голосами пожелав гостям доброй ночи, удалились. Некоторое время спутники говорили о разном — вспоминали ночь, проведенную на дереве, и переход по Золотому Лесу, делились впечатлениями об эльфийских владыках, но всем им не давало покоя одно и то же. Заговорить первым решился Пиппин.
— Эй, Сэм, — спросил он, — а чего это ты так покраснел? Видать, совесть у тебя не чиста. Надеюсь, ты не затеваешь ничего хуже гнусной покражи моего одеяла?
— Какие тут одеяла… — махнул рукой Сэм, вовсе не настроенный шутить. — Она, Владычица-то, все мое нутро высмотрела. Смотрит и будто бы спрашивает: а что ты, Сэм Гужни, скажешь, ежели я помогу тебе вернуться в Хоббитанию, да еще и славную норку с садиком подарю?