Хозяин провел хоббитов коротким коридором и остановился перед дверью.
— Вот и комнатенка. Я чаю, в самый раз придется, — приговаривал он, отпирая дверь. — Располагайтесь, а я, прошу прощения, побегу. Дел невпроворот, словом с гостем перемолвиться, и то некогда. Так вот и кручусь-верчусь: день-деньской бегаю, да что-то не худею. Я к вам еще загляну попозже. А понадобится что — вот колокольчик: звякните, Ноб и прибежит. Не прибежит сразу, звоните громче, стучите да кричите.
Комнатка и впрямь оказалась очень даже уютной. В каминчике ярко полыхал огонек, вокруг стола теснились низенькие удобные стулья. На круглом, укрытом белоснежной скатертью столе красовался колокольчик, но звонить в него не потребовалось. И оглядеться-то не успели, как Ноб заявился в комнату, неся свечи и целый поднос всякой всячины.
— Может, вам будет угодно выпить? — осведомился он. — А коли умыться, так пожалуйте.
Хоббиты умылись и уже осушили по полкружки славного пива, когда снова объявился Ноб, а с ним и хозяин. Стол был накрыт — мигнуть не успели. Подали горячую наваристую похлебку, холодное мясо, свежайшей выпечки хлеб, масло, полкруга спелого сыра да еще пирог с черной смородиной. Незатейливо, но сытно — лучше и в Хоббитании не поднесут. Сэм уж на что насчет пригорских подозрительный, и тот размяк — должно быть, сказывалось превосходное пиво.
Хозяин, правда, задержался у хоббитов ненадолго: весь в хлопотах, куда там рассиживаться.
— Вот поснедаете, — молвил он, — и, коли спать не захочете, можете сойти в залу, к гостям. Те рады будут: выселенцев, то есть, прошу прощения, я хотел сказать хоббитанских — мы реденько видим: послушать да поболтать всякому в охотку. Ну это уж как вам заблагорассудится. А так — ежели что, — колокольчик вон он, под рукой.
С часок хоббиты только ели и пили, почти не разговаривая. Но, подкрепившись под конец как следует, они приободрились и решили-таки сойти в общую залу: все веселее будет. Один только Мерри отказался: там, дескать, душновато.
— Посижу лучше здесь, — молвил он. — А надумаю, так, может, и проветрюсь чуток. Вы там языки-то особо не распускайте. Помните: уехали мы покуда недалече, неровен час, кто не тот прознает…
— Ладно уж, — отмахнулся Пиппин. — Чай, не дурнее тебя будем. А коли тебе взаперти сидеть заохотилось — дело хозяйское.
В общей зале трактира компания собралась самая что ни на есть разношерстная: Фродо обнаружил это, когда глаза его приспособились к свету — правда, не особенно яркому: исходил он главным образом от полыхавшего камина, а что до трех свисавших с потолка ламп, так они и вовсе утопали в дыму.
Пивнюк стоял неподалеку от очага, толкуя о чем-то с парочкой гномов да несколькими людьми довольно странного обличья. Кругом народу было полным-полно: и люди, и местные хоббиты, и гномы… а по углам так и вовсе не разберешь кто.
Жителей Хоббитании встретили хором приветственных восклицаний. Чужаки — особенно притащившиеся Зеленопутьем — уставились на них с любопытством, но Пивнюк, представляя каждого, тарахтел так быстро, что едва ли кто-нибудь разобрался, кого как кличут. В Пригорье, похоже, в ходу были прозвания все больше растительные, для хоббитанского слуха чудные. Сплошные Камышинсы, Лиственюки, Верескухи, Плодожоры, Прихвощни… ну и все такое прочее. Иные из тутошних хоббитов — те же Репейниксы, коих в трактир ровно репья поналипло, — тоже звались не по обычаю, но у большинства фамилии были самые что ни на есть хоббитские: Взройлы там, Долгонорсы, Песколазы да Закопинсы. Все они наверняка имели хоть и дальнюю, но родню в Хоббитании. Обнаружились и взаправдашние Подхолмсы из Становищ: эти враз порешили, что Фродо не иначе как их заблудший кузен. Приняли они хоббитанских сородичей, конечно же, дружелюбно и проявили немалое любопытство, так что Фродо пришлось пуститься в объяснения. Он сообщил, что занимается историей и географией (слушатели кивали, хотя столь мудреные слова были у них не в ходу) и подумывает написать книгу (тут все и вовсе рты поразявили) о хоббитах, живущих за рубежами Хоббитании. Тут загалдели наперебой — вздумай он и вправду писать, сведений хватило бы не на один том. Тот же Пивнюк — твердили ему — столько порасскажет, только знай записывай.