Я усматриваю в этом тенденцию к подмене надежды тоской по удобной беспроблемности – когда в душе отсутствует как подлинное стремление к благам духовным, так и ясное представление об истинных материальных потребностях человека. Главное желание многих – не нарушить посредственности своей жизни. Существо с трусливой, робкой и ленивой душой, переполненной эгоизмом, легко смиряется с тем, что дни и годы проходят "sin spe nec metu", без надежд и тревог, без превратностей борьбы, без желаний, которые требуют усилий. Главное – не прослыть несчастным, избежать как презрения, так и сочувствия окружающих. Все желания, все порывы внушают страхи и опасения: ведь вместе с предметом желания придется обзавестись и новыми обязанностями, и требованиями, которым придется соответствовать… Как далеки такие люди от того, чтобы чего-то достичь!
Мне часто приходится встречаться с особами, казалось бы, культурными, просвещенными, которые уверены, что надежда – это не более чем поэтическая метафора, тема для лирика. Неспособные приобщиться к ее подлинной сути и решиться творить добро, они сводят надежду к несбыточной мечте, утопической грезе, способной удовлетворить лишь тех, кто ищет забытья, утешения в жизни, полной забот и тревог. В их ложном понимании надежда – это лишь мимолетное переживание, безрезультатное, никуда не ведущее.
208
Но помимо трусливых, ничтожных есть и честные люди с высокими идеалами, которые из чистой филантропии без остатка отдают себя служению на благо других, поддерживая их в трудностях и облегчая их страдания. Я отношусь с глубоким уважением и даже восхищением к стойкости всех целеустремленно трудящихся во имя высоких идеалов. Однако я должен напомнить вам о том, что наши предприятия на этой земле отмечены печатью недолговечности, бренности. Задумайтесь над словами Священного Писания: и оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот, все – суета и томление духа, и нет в них пользы под солнцем [Екк 2, 11.].
Эта бренность дел мирских не душит надежду – наоборот, признавая их мимолетность, но не отказываясь при этом от усилий, мы раскрываемся навстречу подлинной надежде, которая возвышает наш труд и превращает его в место встречи с Богом. Таким образом, наша деятельность освещается светом вечности, который рассеивает тьму разочарования. Но если свои мирские планы мы объявим абсолютными целями, заслонив ими обитель вечности и позабыв ту истинную цель, ради которой мы созданы (любить Бога, прославлять Его, обладать Им в вечной жизни на Небесах) – то самые благие намерения станут предательством, и даже орудием унижения твари. Вспомните знаменитое, потрясающее своей искренностью восклицание блаженного Августина, который испытывал горести, пока не знал Бога и искал счастья вне Его: Ты создал нас, Господи, для Себя, и наше сердце не знает покоя, пока не успокоится в Тебе [Блаж. Августин, Confessiones, 1, 1, 1 (PL 32, 661).]. Возможно, что в жизни людей нет ничего более трагичного, чем заблуждения, которые извращают или фальсифицируют надежду, подменяя собой нашу истинную цель – ту Любовь, которая насыщает, но которой невозможно пресытиться.
Меня наполняет истинной надеждой возможность осознавать себя сыном Божиим. Хочу, чтобы и вы испытали со мной это чувство. Будучи добродетелью сверхъестественной, надежда вливается в человеческое существо, принимает нашу природу и, таким образом, становится добродетелью истинно человеческой. Убежденность в том, что мы достигнем Неба, если сохраним верность Богу до самой смерти, наполняет меня уже сейчас радостью и счастьем, которые обязательно будут нам дарованы – "quoniam bonus", ибо Он благ, ибо вовек милость Его [Пс 106 (105), 1.]. Благодаря этому убеждению я понимаю, что только отмеченное печатью Божией несет на себе неизгладимый знак вечности и обладает истинной ценностью. Поэтому надежда не отрывает меня от земных забот – просто я подхожу к ним с новыми, христианскими мерками, выявляющими во всем связь падшей природы с Богом-Творцом и Богом-Спасителем.
209
На что надеяться
Возможно, кто-то спросит меня: на что же мы, христиане, должны надеяться? В мире есть столько привлекательного для нас, для нашего сердца, которое жаждет счастья и страстно стремится к любви. Кроме того, мы хотим сеять полными пригоршнями мир и радость – не стремясь к личному благополучию, но удовлетворяя потребности тех, кто нас окружает.
К несчастью некоторые, обладающие кругозором, достойным похвалы, но все же несколько ограниченным, сосредоточенным на достижении недолговечных и мимолетных идеалов, забывают, что христианский порыв должен быть нацелен на самые высокие вершины. Нас влечет Сама Любовь Божия, мы хотим наслаждаться Ею вечно, наслаждением бесконечным. Мы уже столько раз убеждались в том, что все сущее здесь, внизу, пройдет, когда этот мир перестанет существовать – а для каждого из нас еще раньше, со смертью, ибо никто не возьмет с собой в могилу ни почестей, ни богатства. Поэтому мы, вознося наши сердца на крыльях надежды к Богу, усвоили эту молитву: "In Te Domine speravi, non confundar in aternum", на Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек [Пс 31 (30), 2.], направляй меня Своими руками ныне, и во веки вечные.
210
Господь создал нас не для того, чтобы мы построили на этой земле Град постоянный [См. Евр 13, 14.], ибо этот мир – лишь путь в другой, который станет для нас обителью, где мы найдем покой [Jorge Manrique, Coplas, 5.]. Однако, будучи детьми Божиими, мы не должны пренебрегать земными делами, среди которых Господь поместил нас, чтобы мы их освятили, чтобы мы их преобразили нашей благословенной верой – той единственной верой, которая несет в себе истинный мир, подлинную радость как отдельным людям, так и разным слоям общества. Начиная с 1928 года я постоянно проповедую, что христианизация общества – неотложное дело. Все мы должны стремиться к тому, чтобы наши повседневные труды и заботы обрели сверхъестественное, духовное значение. Пребывая в мирском, житейском, мы должны донести это чувство сверхъестественного до всех людей, до каждого человека. Только так все мирские дела могут быть освящены новой надеждой – неподвластной времени, нетленной, преобладающей над бренностью всего земного.
По крещении мы несем в себе слово Божие, которое очищает, воодушевляет и успокаивает истерзанную совесть. И для того, чтобы Господь мог действовать в нас и для нас, мы должны сказать Ему, что намерены бороться всегда. Пусть мы считаем себя слабыми и ничтожными, пусть мы сгибаемся под тяжестью наших бед и лишений – все равно мы должны обещать Ему это, веруя в Него и уповая на Его помощь. Если надо, то сверх надежды поверим с надеждою [Рим 4, 18.], как Авраам. Итак, приступим к работе с новыми силами и научим людей просветленному мировидению, освобождающему от ненависти, недоверия, узости, уныния и невежества. Это возможно – ибо Богу все возможно.
211
Где бы мы ни были – Господь постоянно взывает к нашей бдительности. В ответ на этот Божий призыв мы будем поддерживать делами стремление к святости, укоренившееся в нашей душе, питающее нашу надежду. Пусть в наших ушах звучит постоянно: сын мой! отдай сердце твое мне [Притч 23, 26.]. Хватит строить воздушные замки. Отважься, открой душу Богу – ибо только в Господе ты найдешь реальную основу для надежды, для готовности творить добро в душах ближних. Только надо бороться с собой, надо изгнать решительно врагов, засевших во внутренней цитадели – гордыню, зависть, похоть очей и плоти, самодостаточность, безрассудное сластолюбие, распущенность. Без этой внутренней брани самые высокие идеалы поблекнут как цвет на траве: восходит солнце, настает зной, и зноем иссушает траву, цвет ее опадает, исчезает красота вида ее [Иак 1, 10-11.]. Затем из мельчайших трещин пробьются разочарование и уныние – как сорняки, несущие гибель и разрушение.