Гнев его был страшен. Он буквально сжёг им мозги. Но делал это не сразу, долго, причиняя сотрудникам этой живодёрни нечеловеческие страдания. По заслугам, он сам был и прокурором и судом. А потом ушёл в новый мир, его мир, Новую Зону. И вот сегодня нашёлся повод, чтобы поднять со дна памяти всё то, о чём он старался не думать все эти годы. Итак, его прихватили за яйца, очень крепко держали. Надо делать выбор. Он достал флягу со своим «эликсиром», выпил часть, и убрал опять в карман. Затем взломал защиту солдат, и, какой сюрприз, Ивановича, тот присутствовал собственной персоной. И то, что узнал Пётр, его повергло в шок.
– Петь! – услышал он усиленный в матюгальник, голос Подольского. – Хорош дурить, ты же нас «пробил», знаешь, что ни твоей жене, ни тебе, ничего не грозит. Наоборот, мы хотим предложить кое – что стоящее. Выходи, поговорим.
Пётр прислушался к жене, ощутил страх, надежду, горечь плохих воспоминаний. Его самого совсем по – человечески трясло от тех же чувств, проклятые мелочные властители судеб, сколько можно быть игрушкой в их руках? Он прочитал в ней, что Люде тогда сказали, что её муж с дочкой погибли от случайного взрыва. Были похороны, два закрытых гроба, долгие годы она постоянно ходит на могилки, сажает цветочки и пропалывает редкие сорняки, вышла вновь замуж, но детей так у них и нет, всю жизнь страдала от утраты. И сейчас она здесь, и ей страшно. До жути страшно.
…– Рад, что всё – таки согласился на выслушать! – улыбнулся ему Подольский. – Пойми, не мы сделали вашу жизнь адом, я поднял бумаги, и так узнал о вашем горе. Искренне соболезную.
Он взглянул на жену – она смотрела на него во все глаза, лицо побелело, как полотно.
– Петя, как же так, – её трясло, вот – вот разрыдается.
Контролёр подошел к ней ближе, взял её руку в свою, осторожно погладил, поймал взгляд, полный слёз. Его душа разрывалась на части, энергия не поддавалась сдерживанию, как плохо заделанная течь в трюме корабля, распорку могло сорвать в любую секунду, и отчаянное состояние души усугубляло ситуацию.
– Прости Люда, прости за Дашу, а я себя уже не прощу.
Он убрал руку и обратился к Ивановичу:
– В самом деле соболезнуешь? И поэтому спрятался за её спиной, червяк?
– Да ты же нас бы в два счёта уделал, мы же просто хотели поговорить, ты же сам нас просканировал, знаешь, даже больше, чем мы сами.
– Ты хочешь предложить мне выгоду? Иваныч, не путай меня с собой, поверь, человеческие моральные расценки не для меня.
– Какие расценки? – воскликнул Подольский. – Какая выгода? Тут дело в вере в свою идею, в то, что доверила Партия, мы хотим расчистить Авгиева конюшни, что нагородили два этих долбанных продажных мира, скажи, тебе плохо жилось с женой при Союзе? И как стало хреново, когда он пал? Ты же сам знаешь, что я прав! И если ты обвиняешь меня в смерти Дубяры, скажу, что его смерть была не напрасной. Он умер ради освобождения миллиардов!
– Я не муж больше ей! – в сердцах крикнул Пётр. – Уже долбанные полтора десятка лет! Я чудище болотное, не человек, я контролёр! И если контролёр сказал другому, что он его друг, то значит он никогда не ударит в спину. Человек ударит, а я не ударю. Ты сделал не ту ставку.
Ментально, как можно мягче, сказал ей:
– Прости, любимая!
И произвёл опустошающий импульс, который перекрыл его дикий крик отчаяния.
– Ты сегодня грустен! – сказал Кондак, протягивая ему горячий кусок мяса. – Человеческие эмоции не красят нашего брата.
– Брат, я убил собственную жену! – с горечью произнёс Пётр. Они сидели в пещере, бывшей жилищем соседа, и ели кабанятину при свете костра.