И действительно, движение молодежи шестьдесят восьмого года изменило стиль жизни французской молодежи и, тем самым, всей Франции. С джинсами и длинными волосами пришло новое сознание. Много позже Морис говорил своему другу: «Если мы ничего больше и не добились, то совместное обучение девушек и юношей - наша заслуга».
Газета «Либерасьон», в которой позже работал Морис, писала в день его похорон: «6 мая 1968 года, когда левые студенты были заперты полицией в Сорбонне, именно выступление гимназистов в Латинском квартале привело к стихийному восстанию. Морис Нажман выдвинулся постепенно на роль представителя движения гимназистов. Блестящий оратор с хриплым голосом, всегда с сигаретой в руке, борец за свои идеи и, конечно же, застрельщик дискуссий на переговорах с правительством».
Морис с головой окунулся в водоворот политической борьбы. Журнал «Эвенман», в котором он тоже сотрудничал, пишет об этом: «Прочие ораторы отличались говорливостью, он же говорил с каким-то необузданным изяществом. Однако боязнь того, что мы пропустим следующую революцию, заставляла нас опаздывать на последний поезд метро… Когда начинали молиться каждой новой идее, от самоуправления до экологии, Морис Нажман был в гуще событий. Когда где-либо в мире возникало новое движение, он знал его цели, тенденции и закулисных руководителей. Пражская весна, партизаны Сальвадора, революционные левые Чили и КОР (Комитет самозащиты польских рабочих) не были для него тайной за семью печатями».
Позже Морис вышел из троцкистской организации, однако сохранил связи с прежними сподвижниками и вел с ними дискуссии. Он стал журналистом душой и телом. Именно так он участвовал в настоящей политике.
В схватках 1968 года и непосредственно после них думать о спокойной упорядоченной жизни, тем более о создании семьи, было невозможно. Морис жил с женщиной его взглядов, от этой связи родилась дочь Эсфирь, хотя он не хотел иметь ребенка. Заботиться о своей дочери он стал много позже, когда с любовью рассказывал нам о ней и советовался с Андреа, что ей подарить.
Тогда он далее не находил времени для посещения тяжело больного отца, лежавшего в больнице. В годы после смерти отца это наполняло его чувством вины, которую невозможно загладить.
Морис общался с необозримым числом самых разных людей. Среди них были такие сумасшедшие персонажи, как актер Колюш, настоящий политический клоун. Они стали друзьями, и, когда Колюш то ли в шутку, то ли всерьез выдвинул свою кандидатуру на выборах президента в 1981 году, Морис стал его советником. Колюш действительно набрал равное с Франсуа Миттераном число голосов, но, в конце концов, отказался в пользу лидера социалистов. Вся Франция умирала тогда со смеху над этой проказой Уленшпигеля.
Иначе, чем многие участники событий 1968 года, которые пытались осуществить в рамках господствующей системы «реальную политику» Кон-Бендита, Морис сохранил свои левые убеждения и свой альтернативный образ жизни. Страстную симпатию испытывал он к борцам за свободу «третьего мира», с большим любопытством следил за изменениями в ГДР и в Восточной Европе. Из этого любопытства и выросла наша не каждому понятная тесная дружба с Морисом. Наряду с интервью и книгой возникли некоторые созданные им телевизионные передачи, а затем и документальный фильм о падении Берлинской стены, который получил премию фестиваля в Анжере.
Во время рассказов друзей о Морисе он, казалось, представал перед нашими глазами в тех районах Парижа, где прошли его детство и юность. Мы видели его, когда в дни пребывания в Париже он, подмигнув нам, с довольной улыбкой обогнал на мопеде в толчее движения наше такси. У нас не появилось никакого желания покинуть этот ставший нам таким близким квартал. И мы прошли к Лувру, на другой день мы поехали на метро к стене Коммунаров на кладбище Пер-Лашез, оставив на будущее весь остальной Париж;. У еврея-булочника в одном из многочисленных узких переулков мы позавтракали, а в переполненном кабачке на углу поужинали. Несколько раз Андреа спрашивала удивленно и недоверчиво (она постоянно защищала меня от назойливых приставаний), почему из всех журналистов, которые нередко нам встречались, мы выбрали Мориса, оказали ему доверие и так близко сошлись с ним. Не было ли это заранее предопределено?
Где бы он ни был, мы со всех концов мира получали от него весточки: «я жив». Последние пришли из Мексики и с Кубы. Из Мексики, где он два месяца жил у повстанцев и подружился с их вождем команданте Маркосом, мы получили летом 1996 года пеструю открытку в стиле мексиканского фольклора, но с ясными символами Чапас. На ней было такое приветствие: «Братский революционный привет от Чапас… Сапата жив! До скорой встречи, Морис».
Его нетерпеливость отразилась и на личной жизни. Он постоянно был в движении, путешествовал без багажа, не был привередлив к условиям проживания. Многие друзья удивлялись, им казалось, что он обходится почти без сна. В наше время ему постоянно приходилось бороться за заказы, но, видимо, затруднений с деньгами он не испытывал. На свою внешность он постоянно обращал внимание, даже несколько тщеславно, соответственно своему стилю, но, в отличие от многих других, никогда не забывал о цветах и знаках внимания для Андреа.
Несколько раз он приходил с новыми подругами, иногда это бывали прежние. Андреа благодаря своей способности проникать в существо близких людей почувствовала, что Морис несчастлив. Уже в первый приезд в Париж; мы услышали о его любви к женщине, смириться со смертью которой он так и не смог. Это, должно быть, случилось незадолго до нашего знакомства в 1989 году.
Одним из его ближайших друзей в то время был Вим Вендерс, автор таких чудесных фильмов, как «Клуб "Буэна Виста"». Я очень хорошо почувствовал тесную близость этих двух чувствительных натур. Режиссер рассказал мне, какой тяжелый удар нанесла Морису смерть любимой женщины. Маги была великой любовью его жизни. Она была наполовину вьетнамкой, наполовину француженкой и необыкновенно красива.
Вендерс познакомился с обеими в середине восьмидесятых годов через свою приятельницу в поездке на Средиземное море. Женщины дружили уже давно. Вендерс рассказывал, что все семь лет их знакомства Морис был заразительно весел.
Насколько исключительной была красота Маги, настолько же необычно выглядели они вдвоем как пара. Отношения были очень эротичны, но настолько же и интеллектуально возвышенны. Страстью обоих было чтение; в маленькой двухэталеной квартирке стены комнат и проходов были заставлены книгами. Любой посетитель буквально ощущал, что, войдя, помешал их чтению и что сразу же после его ухода они опять вернутся к прерванному занятию.
Отношения все лее были не без проблем. Они решили не впадать в зависимость друг от друга, однако оказались в ней. У обоих в промелеут-ках были и другие связи, однако они сходились снова и снова. Если Морис долго не видел Маги, он приходил поплакаться на груди друга. Вместе их держала радикальность и одерлеимость.
Наркотики в их отношениях таклее играли определенную роль. Маги кололась леесткими наркотиками, и следует полагать, Морис в это время таклее попал на иглу. Тогда он выглядел напряженным и, в отличие от других наркоманов, которые становятся вялыми, бывал неутомим. Время от времени парочка запиралась на неделю. Друзья считали это хорошим знаком, ибо Морис в течение довольно долгого времени после этого выглядел много мололее, у него и без зелья был другой источник энергии. Вим Вендерс полагает, что Морис умел обращаться с зельем - оно никогда не выбивало его из седла. Такими же были впечатления Андреа и мои. Морис откровенно говорил с нами о наркотиках: во время одного из его летних приездов Андреа заметила следы уколов на его руках.
Он совсем не говорил с нами о смертельной опасности, нависшей над ним. Маги знала, что у нее была позитивная реакция на СПИД. Но для Мориса Маги была, как ангел. Быть может, она была его «черным ангелом?» Причиной ее внезапной смерти - задолго до его кончины - было не вирусное заболевание, а тромб в сосудах мозга.
Для Мориса обрушился весь мир. Вендерс и его подруга ухаживали за ним. Маги кремировали, они вместе с Морисом отвезли прах к ее дому на юге Франции и развеяли по ветру.