Но когда она пришла, то Эмилио, уже отчаявшийся её увидеть, был рад собственной удаче. Он стал шептать ей в губы и шею упрёки, на которые она даже не ответила, так как эти упрёки были похожи на молитвы и слова восхищения. В полумраке комната вдовы Параччи превратилась в храм. Долгое время ни одно слово не нарушало мечту. Определённо, Анджолина дала ему даже больше, чем обещала. Волосы её были распущены и раскиданы золотом по подушке. Как ребёнок, Эмилио уткнулся в них своим лицом, чтобы вдыхать запах страсти. Анджолина была умелой любовницей, и (в этой постели он не мог на это жаловаться) очень тонко угадывала его желания. Тут всё превратилось в наслаждение и радость.
Чуть позже воспоминания об этой сцене заставили Эмилио скрежетать зубами от гнева. Страсть на мгновение освободила его от горестного бремени наблюдателя, но не помешала запечатлеться в памяти каждому действию этой сцены. Теперь Эмилио, по крайней мере, мог сказать, что знает Анджолину. Страсть подарила ему неизгладимые воспоминания, на основе которых Эмилио удалось восстановить чувства, которые Анджолина не проявляла, и даже аккуратно скрывала.
Будь у Эмилио холодная голова, всё это ему бы не удалось. Так, теперь Эмилио знал наверняка, как если бы она ему это сама сказала, что у Анджолины были мужчины, которые удовлетворяли её лучше.
Она им чаще говорила:
— Хватит. Я больше не могу.
Эмилио мог бы разделить этот вечер на две части. В первой Анджолина его любила, во второй же она сдерживалась, чтобы не оттолкнуть его. Когда Анджолина встала с постели, то попыталась показать, что устала. Но, чтобы обо всём догадаться, не требовалась большая наблюдательная способность. Увидев, что Эмилио колеблется, она вытолкнула его из постели, сказав шутливо:
— Пойдём, красавчик.
Красавчик! Видимо, это ироничное слово Анджолина задумала сказать ещё полчаса назад. Эмилио прочёл это по её лицу.
Как всегда, Эмилио потребовалось побыть одному, чтобы привести в порядок собственные наблюдения. На мгновение ему пришло в голову, что она ему больше не принадлежит. И это было то же самое чувство, что и тогда, когда он оказался с ней в Городском парке в ожидании Балли и Маргариты. Это была нестерпимая боль раненой любви и горькой ревности. Эмилио хотел освободиться от всего этого, но не мог оставить Анджолину, не предприняв попытку снова сблизиться с ней.
Несмотря на то, что Анджолина сказала, что торопится, Эмилио проводил её до дома. Они прошли по той самой улице, по которой бежал Эмилио в день, когда Анджолину видели с продавцом зонтов. Улица Романья оставалась точно такой же, как и в тот памятный вечер, со своими голыми деревьями, что так чётко вырисовывались на фоне ясного неба, и неровную поверхность улицы покрывала всё та же густая грязь. Но вся разница была в том, что сейчас он шёл по этой улице с Анджолиной. Совсем другое дело!
Эмилио описал Анджолине свой бег по этой улице в ту ночь. Рассказал, как ему казалось, что он видит её перед собой от сильного желания встретиться. Затем Эмилио рассказал, как лёгкая рана от падения заставила его рыдать, потому что это была та самая капля, которая переполнила чашу его терпения. Анджолина слушала Эмилио, прельщённая тем, что вызывает такую любовь. И когда взволнованный Эмилио пожаловался, что так сильно страдал, но не получил всего желаемого от своей любви, Анджолина пылко возразила:
— Как ты можешь такое говорить?
Для убедительности она его поцеловала. Но потом Анджолина всё же совершила ошибку, как всегда после чего-то правильного:
— Разве я не отдана Вольпини, чтобы быть твоей?
И Эмилио склонил голову сокрушённо.
Этот Вольпини, не зная Эмилио, отравлял ему жизнь. Вместо того чтобы страдать от безразличия Анджолины, услышав имя Вольпини, Эмилио охватил страх за Анджолину и за те планы, что по его подозрению она вынашивала. При следующей встрече Эмилио сразу же спросил, какие гарантии получены Анджолиной от Вольпини для того, чтобы отдаться ему.
— О, Вольпини больше не может жить без меня, — ответила Анджолина смеясь.
На минуту и Эмилио успокоился, и ему показалось, что этой гарантии вполне достаточно. Ведь и он сам, будучи настолько моложе Вольпини, тоже уже не мог жить без Анджолины.