Прежде, чем расстаться, Анджолина попросила Эмилио опустить письмо для Вольпини в почтовый ящик. Так Брентани оказался посреди улицы с этим письмом в руке — символом самого низкого поступка в его жизни, но в котором он начал каяться только тогда, когда Анджолины больше рядом не было.
XII
Эмилио уже вошёл в кухню своего дома и остановился в нерешительности со шляпой в руке. Он раздумывал, не сбежать ли прямо сейчас от пребывания лицом к лицу с молчаливой сестрой. В этот момент Эмилио услышал со стороны комнаты Амалии два-три неразборчивых слова, а затем и целую фразу:
— Убирайся, мерзкая тварь.
Эмилио вздрогнул! Голос Амалии сильно изменился от усталости или волнения, и изменился так, что напоминал вырывавшийся из горла крик. Теперь она спала и разговаривала во сне днём?
Эмилио открыл дверь, стараясь не делать шума, и перед ним предстала картина, воспоминания о которой будут мучить его до конца жизни. Стоило ему впоследствии вспомнить какую-либо деталь этой сцены, как она восстанавливалась в его памяти полностью, вызывая страх и ужас. Какие-то крестьяне проходили в этот момент по соседней улице, распевая песни, и от их монотонного пения впоследствии на глазах Эмилио сразу выступали слёзы. Все звуки, что доходили до него, были монотонны, без чувств и эмоций. В соседней квартире какой-то неумелый дилетант играл на фортепьяно вульгарный вальс, выдавая одну за другой фальшивые ноты. В таком виде этот вальс, что Эмилио впоследствии слышал не раз, напоминал ему похоронный марш. Только что минул полдень, и из окон в глаза Эмилио бил ослепляющий свет. И всё же воспоминания об этом моменте всегда были связаны для Эмилио с ощущением мрака и душераздирающего холода.
Одежда Амалии валялась разбросанная по полу, а юбка помешала двери открыться полностью. Некоторые предметы белья лежали на постели, кофточка находилась рядом с окном, а два сапога с очевидной аккуратностью были поставлены ровно посередине стола.
Амалия сидела на краю постели в одной лишь короткой рубашке. Она не догадалась о приходе брата и продолжала тереть руками тонкие, как соломинки, ноги. Увидев наготу Амалии, Эмилио сильно удивился и почувствовал отвращение, так как нашёл, что она сильно похожа на плохо питающегося мальчика.
Эмилио сначала не понял, что оказался перед помешанной. Он даже не догадался об астме, сопровождающейся сиплым дыханием и приводящей к тому, что Амалии было тяжело двинуть какой-либо частью тела, даже бёдрами, в том положении, в котором она находилась. Первым чувством Эмилио при виде этой сцены был гнев: едва освободившись от Анджолины, он нашёл сестру, готовую подарить ему тоску и боль.
— Амалия! Что ты делаешь? — спросил Эмилио с упрёком.
Она его не услышала, видимо, продолжая слушать звуки вальса, так как в её активных движениях руками по ноге чувствовался ритм, совпадающий с ритмом доносившегося вальса.
— Амалия! — повторил Эмилио слабо, растерянный очевидностью этого помешательства.
Он прикоснулся рукой к её плечу, и тогда она к нему повернулась. Сначала Амалия посмотрела на его руку, контакт с которой почувствовала, а затем ему в лицо. В её оживлённых жаром глазах Эмилио не заметил ничего, кроме предпринятого усилия увидеть его. Щёки Амалии пылали, губы стали фиолетовыми, сухими, бесформенными, как старая рана, которая уже никогда не срастётся. Затем Амалия посмотрела на залитое солнцем окно и сразу же, возможно, ослеплённая таким ярким светом, вернула взор на свои голые ноги, и стала разглядывать их с любопытством.
— О, Амалия! — закричал Эмилио, позволяя, чтобы весь его ужас выразился в этом крике, так как он надеялся, что это вернёт ей рассудок.
Слабый человек боится помешательства как заразную болезнь. Эмилио ощутил такое сильное отвращение, что ему стоило усилий не броситься вон из этой комнаты. Победив своё отвращение, Эмилио снова прикоснулся к плечу сестры:
— Амалия! Амалия! — закричал он.