— Давно?
— Да с полчаса всего. Иди глянь, они с ним в десятой работают.
В комнате № 10 дым стоял столбом. Когда я вошел, Валиулин зыркнул в мою сторону, но ничего не сказал, из чего я сделал вывод, что мне можно остаться, и пристроился в уголке.
«Супостат» сидел на стуле посреди кабинета спиной ко мне.
Я слегка удивился, увидев, что на нем дорогая черная кожаная куртка, добротные твидовые брюки и хорошие ботинки: со слов дежурного местный алкашок представлялся мне чем-то вроде утреннего Парапетова.
— Поехали по второму кругу, — голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал Мнишин и вытянул руку по направлению к столу, на котором лежала довольно большая куча смятых купюр, а также всякие мелочи: платок, зажигалка, связка ключей. — Это твое?
Задержанный дернул плечами.
— Смотря что… — голос у него был какой-то пересохший.
— Платок твой? — добродушно спросил Валиулин.
— Мой…
— Ключи? Зажигалка?
— Мое…
— Деньги? — все так же добродушно расспрашивал Валиулин.
Супостат снова как-то дернулся и уныло произнес:
— Черт их знает.
— Вот те на! — бухнул из угла майор Голубко. — Это как понять: ветром их тебе, что ли, в карман надуло? Вот акт, — он потряс в воздухе бумажкой, восемьсот сорок три рубля двадцать две копейки! Изъято у тебя при оформлении в медвытрезвитель.
— Так твои или нет? — коршуном наклонился вперед Мнишин.
— Раз в кармане, наверное, мои, — поник задержанный. — Дайте попить Христа ради, не могу больше!
— Попить? — прищурился Мнишин. — Может, тебе еще и похмелиться сбегать принести?
Но Голубко пробасил, кивнув в мою сторону:
— Сходи ко мне, попроси у Симы бутылку боржома.
Супостат с надеждой обернулся ко мне, и я увидел, что это Витька Байдаков. Боже мой, что стало с бывшим красавчиком! Двадцать лет назад это был цветущий, мордастый, румяный парень, вечно с нагловатой ухмылочкой на полнокровных губах, местная знаменитость, гроза района. Сейчас передо мной сидел обрюзгший, рано постаревший человек с заплывшими глазами, с серой, нездоровой кожей на вислых щеках. Меня он, кажется, не узнал.
Когда я вернулся с уже откупоренным боржомом и дал бутылку Витьке прямо в руки, Мнишин сказал с сожалением:
— Работали с тобой, работали, все без толку. Один покойный Зиняк столько сил на тебя, на гада, ухлопал, а зря. Ну, теперь ты допрыгался, — закончил он зловеще.
Витька залпом всосал в себя бутылку и несколько секунд сидел с выпученными глазами, отдуваясь. Потом смачно рыгнул, распространив по всей комнате тяжелый запах перегара, и вдруг завопил истерически:
— Чего «допрыгался»? Чего «допрыгался»? Что вы мне шьете? Зачем пальцы брали? — Он замахал в воздухе испачканной черной краской пятерней. — Убил я кого, да? Зарезал, да?
В комнате наступило молчание, только слышно было, как сердито сопит и икает Витька. Наконец Голубко довольно пробурчал:
— Прорвало малыша. Надо было давно ему водички дать. Валиулин прошелся по кабинету и присел на край стола перед Байдаковым.
— Давай, милый друг, вспоминать, откуда деньги?
Витька быстро оглядел всех, кто был; в комнате. Я заметил, что глаза у него теперь заблестели, похоже, боржом ударил ему в голову.
— А может, я их выиграл? — спросил он с надеждой, как бы предлагая на общее обсуждение вариант ответа, который всех может устроить.
— Выиграл? У кого?
— Да не знаю я! — рассердился Байдаков. — В шмон, а то на бегунках.
— Значит, ты утверждаешь, что не помнишь, откуда у тебя эти деньги? сформулировал Валиулин.
— Ага, утверждаю. — Он икнул, пробормотал «пардон» и умоляюще приложил руки к груди: — Да нет, кроме шуток, не помню! Хотите, на колени встану?
— Ты какой день в запое? — деловито поинтересовался Мнишин.
Витька потерянно махнул рукой.
— Не спрашивайте! Месяц ни грамульки, человеком себя почувствовал, — в голосе его появился слезный надрыв, — оделся вот, — он подергал себя за полы кожаной куртки.
— Месяц не пил, а как оделся! — наставительно прогудел Голубко, намекая на прямые материальные выгоды воздержания, а я с удивлением подумал, что мне так одеться не хватило бы месяца, даже если б я этот месяц не только не пил, но и не ел.
— С горя запил, — понурился Байдаков. — Кота, сволочи, погубили.
— Это какого? — удивился Мнишин. — Рыжего, который у тебя жил?
— Угу! — кивнул Витька и заплакал. Слезы текли по его щекам, он принялся стирать их, весь измазался дактилоскопической краской. Зрелище было жалкое.
Мнишин двумя пальцами брезгливо взял со стола мятый байдаковский платок, кинул ему на колени.
— На, утрись…
Витькины плечи содрогались. Он принял платок, начал сморкаться, хлюпать, тереть глаза, в которые попала краска.
— Весна, понимаешь… — говорил он, всхлипывая. — Шмонается, дурак, где-то, три дня не видал его. А вчера утром выхожу из дому, мальчишки бегут: «Дядя Витя, дядя Витя, там ваш Рыжий висит…» На дереве… во дворе… за шею проволокой… падлы… — У него дрожала нижняя челюсть.
— Кто это сделал?
— А я знаю? — злобно вскинулся Байдаков. — Знал бы — убил гада!
Мнишин с Валиулиным переглянулись.
— А дальше что ты делал?
— Что… Похоронили мы Рыжего с пацанами. Тут же, во дворе. Настроение, конечно, хоть сам вешайся. Ну и пошел в магазин, куда ж еще…
— Это во сколько было?
— Да часов в двенадцать. Ребята знакомые в очереди стояли. Взял я сразу пару коньякевича, они три портвейна. Врезали, как полагается… За упокой души Рыжего.
— И что потом?
— Что потом? — переспросил Витька. — Проснулся утром, голова квадратная и это вон, — он мотнул головой в сторону денег на столе, — по всем карманам распихнуто. Встал кое-как и поехал в «Пять колечек» на поправку. А там повело меня, видать, на старых дрожжах…
— Как ты поправлялся, мы знаем, — нетерпеливо перебил его Мнишин. Расскажи-ка лучше, что ты делал вчера после того, как распили у магазина.
Байдаков наморщил лоб и погрузился в глубокое раздумье.
— Черт его знает, — наконец сообщил он. — Пили — помню, а дальше — нет.
— И часто с тобой так бывает? — поинтересовался Валиулин.
— Бывает… — эхом откликнулся Витька. — Особо, когда намешаешь всякой дряни, — его передернуло. — Иногда утром гадаешь: как домой дошел? А на автопилоте!
— Ну, вот что, автопилот, — зловеще начал Мнишин, но тут зазвонил телефон. Голубко взял трубку и сразу передал ее Валиулину. Тот послушал, покивал, сказал «спасибо» и положил на место. Потом повернулся к нам.
— Пальчики его, — сказал он и с каким-то новым выражением посмотрел на Байдакова. — Так что времени не теряйте, дуйте к прокурору за постановлением, проводите обыск.
Я увидел, как напрягся и замер Байдаков.
— Вы это про что? — спросил он с глухой угрозой. — Это про какие пальчики?
— Про твои, про твои, — с усмешкой ответил Мнишин и обратился к Валиулину: — Можно, Валерий Михалыч?
— Давай, — кивнул тот. — Ты начал, тебе и заканчивать.
— Гражданин Байдаков, — сказал Мнишин, глядя поверх Витькиной головы, — вы подозреваетесь в убийстве Черкизова Викентия Федоровича, совершенном вчера в его квартире…
При этих словах Витька странно оскалился, и я не сразу понял, что он смеется, — такой неподходящей была его реакция.
— Я? Кешу? Да что я, сумасшедший? Быть того не может!
— Может, — жестко оборвал его Мнишин. — Номера двадцатипятирублевых купюр, обнаруженных у вас при доставке в медвытрезвитель, идут подряд с номером купюры, обнаруженной в сейфе убитого. Они из одной пачки. И еще. Перед смертью Черкизов с кем-то выпивал. На одном из стаканов его отпечатки пальцев, на другом — ваши.
Байдаков больше не скалился. Он сидел, крепко сжав голову руками, словно боялся, что она вот-вот разлетится на кусочки. Его лицо было пепельно-серым в черных разводах.