— Тридцать, — севшим голосом вставил Байдаков.
— Тем более, — отреагировал я. — Поэтому быстро отвечай на мои вопросы. Кто тебя свел с этой Скачковой?
Он колебался не более секунды.
— Генка Шкут, адреса у меня нет, только телефон. Я больше ничего расспрашивать не стал, только записал телефон в блокнот.
На какое время вышла Степанида? Сколько у меня минут? Три? Пять?
— Второе. С кем ты пил в тот день?
Витька наморщил лоб и стал перечислять:
— Сашка Пузырь, Валька-хромой, еще Петр Сергеевич такой, он всегда в шляпе. Вроде все…
— А потом?
— Потом — убей Бог, — развел он руками.
— Ладно, — сказал я. — Теперь учти, если ты покажешь Степановой, что я с тобой про это говорил, мне хана. И тебе тогда тоже. Окончательно. Понял?
Байдаков не успел ответить, вошла Степанида. Недолго она отсутствовала! Но мне, кажется, хватило.
— Побеседовали? — спросила она, усаживаясь за свой стол.
— Более или менее, — ответил я уклончиво и, уже поднявшись, сказал, обращаясь к Байдакову: — Значит, подумай, а я тебя еще навещу.
Он то ли головой дернул, то ли кивнул. И до тех пор, пока обитая дерматином дверь не захлопнулась за моей спиной, я ощущал на затылке байдаковский взгляд. Боже правый, что я наделал! Ведь я дал ему надежду!
10
Пельмени стояли насмерть. Спаянные морозом в холодильнике, они ни за что не хотели отлепляться друг от друга. Я искал брешь в их обороне стальным ножом и чуть было не сломал его, так и не добившись результата.
Жрать хотелось ужасно. До слюноотделения. До отчаянной мысли поставить пельмени к стенке и расстрелять их из служебного пистолета. Я принес из хозяйственного шкафчика молоток и стамеску. «Сейчас я их раскромсаю к чертовой матери», — подумал я. Вода в кастрюле уже вовсю кипела. Я ударил раз, другой. Кажется, пошло дело… И тут раздался звонок в дверь.
Чертыхнувшись, я отложил свои орудия и побежал открывать, на ходу отряхивая руки от муки. Передо мной стоял Арсений Федорович Черкизов.
— Не ждали? — Он переложил палку из одной руки в другую и улыбнулся. Разрешите войти?
Первой мыслью, скакнувшей в голову, было заявить, что мои приемные часы на сегодня закончились. Но в следующий миг я понял, что это было бы слабостью, трусостью и глупостью одновременно, а к тому же и полным отсутствием элементарного любопытства. Я посторонился и сказал:
— Почему же не разрешить, Арсений Федорович? Заходите!
Он снял пальто, повесил его на вешалку, огляделся и спросил:
— Куда прикажете?
— В кухню, пожалуйста, — сделал я любезный жест рукой. — Извините, я тут по хозяйству.
— Разумеется, разумеется, — пробормотал он, прошел в кухню и сел на табуретку, которую я ему выдвинул из-под стола, с любопытством оглядываясь. Похоже, скромность моей, вернее, дедовской обстановки его не удивила. Посмотрев с полминуты на мое сражение с пельменями, он приподнялся и сказал: Позвольте мне?
Взяв в руки слипшийся комок, он подошел с ним к плите и подержал несколько секунд над кипящей водой. Потом резко сжал руками, и несколько пельменей, булькнув, упали в кастрюлю. Он перевернул комок другой стороной и снова повторилось то же самое.
— Знаете, — полуобернулся он ко мне, — мне одно время приходилось заниматься натяжкой проволочных каркасов. Так не поверите, пальцы укрепились до того, что могу пятаки скатывать в трубочку. Как-нибудь напомните мне, непременно покажу.
— Это где же вы каркасы натягивали? — спросил я, снимая с себя фартук. Или секрет?
Получилось немного грубовато, но он, кажется, не обиделся.
— Какой секрет… В колонии особого режима. У вас специи есть?
— Нет. Только черного перца немного. И долго… натягивали?
— Дайте хоть перец, — вздохнул он. — Натягивал? Долгонько… — И удивился: — А вы что же, совсем не знакомы с моей биографией?
— Представьте себе — нет, — слегка разозлился я. — Знаком только с биографией вашего брата — в общих чертах. А вашу мы пока еще не проходили.
— И слава Богу! — замахал он рукой.
— Есть будете? — спросил я, доставая тарелки.
— С удовольствием составлю вам компанию. Значит, говорите, в общих чертах? — Он принялся за пельмени. — Охо-хо-хо!
— Что, горячо? — поинтересовался я.
— Нет, — ответил он. — Это я насчет общих черт. Хуже нет, молодой человек, чем знать что-то «в общих чертах». От этого, между прочим, проистекли страшнейшие дела в истории человеческой. От того, что люди брались за дело, зная его только в этих самых… общих. Подробности! Вот то единственное, что создает картину, что питает мозг и воображение!
«Да он философ, черт его подери, — подумал я, наворачивая пельмени. Интересно только, чего ему надо?»
Вот вы тут сидите сейчас и думаете, — продолжал он. — Зачем приперся ко мне этот старый хрен и с какой целью он здесь разглагольствует? Поэтому сразу отвечу: я пришел к вам поговорить о подробностях биографии. Моего брата, моей, ну и… и вашей.
— Не вижу связи, — заметил я. Такое соединение наших биографий не вызывало у меня восторга.
— Еще бы! — усмехнулся он. — Если б вы видели эту связь, то, наверное, сами меня стали искать.
Вероятно, на моем лице отразились кое-какие сомнения, потому что он вскинул руку:
— Слушайте, слушайте! Жили-были на свете два брата-близнеца…
Я откинулся спиной к стенке, приготовившись слушать длинный рассказ о воровском грехопадении, которых на своем веку мне пришлось терпеливо выслушать не один и не два. Но я ошибся. Притча оказалась на удивление короткой. Близнецы родились в обычной, довольно скромной семье, учились в школе, потом даже в университете. Вопреки обещанию Арсений Федорович подробности не «педалировал», рисовал судьбу близнецов широкими мазками. Пока не дошел до момента, когда один из братьев совершил свое хоть и первое, но очень тяжкое преступление. Здесь мой гость сбавил темп рассказа.
Преступление было тяжким настолько, что мера наказания полагалась за него одна — расстрел. И все уже было готово, и все доказательства, показания, улики собраны, и уже обвинительное заключение подписано прокурором и предъявлено, оставалось только передать дело в суд… Когда пришел другой брат и сказал, что вышла ошибка. Что преступление совершил он.
Я слушал со всевозрастающим интересом. Мне, как практику, такая ситуация представлялась крайне занятной.
— Ну-ну, — подбодрил я его. — Что было дальше?
— Дальше было то, что и ожидалось, — вздохнул он. — Дело вернули на доследование, промучились еще с полгода и в конце концов пришли к тому, что виновен тот, на кого думали с самого начала.
— Так какой же результат? — удивился я.
— Результат такой, что стопроцентной уверенности у суда теперь не было, и он вместо вышки влепил четвертак. А там амнистия… и так далее.
Насколько я мог судить по интонации, да и по лицу Арсения Федоровича, подробности кончились. Поэтому спросил:
— Ну и для чего вы мне все это рассказываете?
— С единственной целью, — коротко вздохнул он. — Чтобы вы поняли, что мы с братом значили друг для друга.
— Я понял, — сказал я. — Но мне, вероятно, надо сделать еще какие-то выводы?
Он кивнул.
— Один вывод: для того, чтобы найти убийцу брата, я не пожалею ни сил, ни средств.
— Вот как… — произнес я задумчиво, хотя мысли мои неслись в этот момент, обгоняя друг друга: я судорожно пытался выработать линию поведения. — Но ведь вы, должно быть, знаете, что убийца задержан…
— Бросьте, — сказал он жестко, махнув рукой. — Вы же сами рапортовали каждому столбу, что это не так!
— Откуда вам это известно? — начал я и замолчал под его ироническим взглядом. Вопрос был глуп: по крайней мере, в отделении, в райотделе, в прокуратуре и на Петровке знали о моих соображениях. Ив то же время неглуп был вопрос, хоть и оставался без ответа: он означал, что где-то среди этих инстанций у моего милого собеседника есть источник информации.
Все это мне не нравилось. Все эти беседы вокруг да около с весьма подозрительным, никак не разъясненным близнецом убитого вора в законе.