— А при чем здесь подробности моей биографии?
Хотя и сам знал — при чем. Он осуждающе покачал головой: дескать, зря я валяю с ним дурака — и сказал прямо:
— Два года назад вас несправедливо выперли из органов. Сейчас вы работаете на должности гораздо ниже той, что заслуживаете. Перед вами редкий шанс все изменить. Он развел руками, как бы говоря: куда уж больше!
— Все изменить, — повторил я, помолчав. — С вашей помощью?
Он кивнул.
Так, союзничек. Товарищ по оружию. Такого у меня еще не бывало. Я вспомнил, как отводил в сторону прикрытые линзами глаза Валиулин, холодное лицо Степаниды. И спросил:
— А в чем ваша помощь будет заключаться?
Он ответил с готовностью:
— Деньги на расходы. Машину в ваше распоряжение. Информация. Прикрытие.
— Прикрытие — в смысле охрана?
— Охрана тоже, конечно. Если понадобится. Но и прикрытие… — он повел рукой над столом, — в широком смысле. Мы постараемся сделать так, чтобы вам поменьше препятствовали… По официальной линии.
Ого! Как это он сказал? «Мы постараемся…» Не «я», а «мы».
Если это не блеф, то ты, Стасик, сейчас вступаешь в отношения с весьма серьезными дядями. Ты, Стасик, суешь мизинчик — пока мизинчик! — в пасть к крокодилу и хочешь посмотреть, что из этого выйдет. Впрочем, от меня ведь не требуют расписок кровью? Да и вообще, кажется, ничего не требуют!
— Информация, — сказал я. — Какую информацию вы мне можете предложить?
— Спрашивайте, — сказал он.
— Что за отношения были у Байдакова с вашим братом?
— Ну… — он призадумался. — Байдаков, скажем так, занимался мелкими поручениями.
— Например?
— Привезти продукты из магазина, доставить записку по адресу… Что еще? Сделать ставку-другую на ипподроме. Иногда… — тут Черкизов ухмыльнулся, иногда девочку привезти. Была у брата такая страстишка.
— А откуда он их брал, этих девочек?
— Понятия не имею! — пожал он плечами.
— Тогда второе: кто такой Шкут?
— Шкут? — переспросил он. — Не знаю. Но постараюсь выяснить.
— И третье, — сказал я мягко. — Раз уж мы договорились обмениваться информацией. Какие у вас свои соображения насчет того, что убийца не Байдаков?
— Но… — начал он, изумленно подняв брови.
— Свои, — не дал я ему договорить. — Про кран и стаканы я, слава Богу, знаю без вас. И вам не удастся меня убедить, что вы тут со мной откровенничаете только из-за них. Пожалуйста, свои соображения.
Он молчал.
— Ну что ж… — начал я.
— Погодите, — остановил он меня. — Я вижу, вы весьма сообразительный молодой человек. Отлично, значит, я не ошибся. Вы правы, конечно, свои соображения у меня есть. — Черкизов помолчал. — Мой брат хранил дома большую сумму денег. — Он снова помолчал и добавил: — Очень большую. Такую большую, что Байдаков не смог бы ее целиком ни потратить, ни в пьяном виде надежно спрятать. Достаточно?
— Нет, — быстро ответил я. — Это были его собственные деньги?
Черкизов колебался всего мгновение, прежде чем ответить, но мне этого хватило, и ответить ему я не дал:
— Это был «общак»? Да?
— Молодой человек, — осуждающе покачал он головой, глядя мне прямо в глаза, — вы ведь, кажется, действительно неглупы и должны понимать, что есть вещи, которые лучше не произносить вслух, даже если они вертятся на языке. Для пользы языка в первую очередь.
Он поднялся, взял из угла свою палку и сказал:
— Это не угроза. Боже упаси, это отеческое предупреждение. Никакого материального вознаграждения мы вам не предлагаем…
— Спасибо на этом. — Я отвесил театральный поклон.
— …просто надеемся, что наши интересы где-нибудь совпадут. Я сам не москвич, — продолжал Черкизов, — остановился у друзей. Вот вам, — он вырвал листок из блокнота, — мой телефон. Можете звонить по нему в любое время суток. Если меня нет — передавать для меня все, что угодно, не боясь. Всего доброго. Спасибо за пельмени.
Через минуту я наблюдал из окна, как он выходит из подъезда, как садится на заднее сиденье ожидающего его лимузина, как лимузин, вспыхнув яркими огнями, отъезжает и оказывается «вольво» одной из последних моделей. «Да, думал я, сидя на подоконнике и глядя на осиротевший без роскошного иностранного авто привычный пейзаж, — раньше люди заключали сделку с нечистой силой ради какой-то выгоды, а для чего ее заключаю я?» Сложив тарелки в мойку, я принялся мыть посуду. Что нового стало мне известно? Покойный Черкизов был держателем «общака», воровской кассы, так сказать, банка, который собирается из взносов членов воровского сообщества и служит для финансирования крупных операций, помощи осужденным ворам и их семьям, используется на подкуп должностных лиц и так далее. Кто-то Черкизова убрал, а кассу присвоил, причем очень ловко, точно и продуманно спихнул это на Витьку.
Вот и объяснение нашлось, зачем так сложно, с подставкой, почему не просто убиты. Потому что за убитым Черкизовым — сила и, похоже, немалая. Которая ни убийства, ни особенно денег пропавших не простит. И вот зачем им нужен я дурачок-попка. Чтобы начал Стасик Северин бурную бескорыстную деятельность: ходить в тюрьму к Байдакову, искать концы в мутной водичке. До тех пор, пока кто-нибудь на этого живца не клюнет. Надо же, подумал я восхищенно, даже «прикрытие» сверху обещают! Это, значит, чтоб эксперимент был совершенно чистым.
Я насухо вытер последнюю тарелку, сел к телефону и набрал номер.
— Василий Евсеич?
— Угу, — Панькин что-то жевал.
— Это Северин. Слу-ушай, я в сорок четвертой планшетку свою забыл. Зайду к тебе сейчас за ключами?
— Ага, — он наконец проглотил кусок, — заходи.
Лифтер Малюшко, не вставая с кресла, приветствовал меня солидным кивком. Малюшко. Ключи от переходов. Но это потом. Я кивнул ему в ответ.
Шестой этаж. Тяжелая стальная дверь. Три замка. Я вступил в квартиру, нашарил на стене выключатель и зажег свет. Ну-с, что мы тут будем искать?
Вот так же, как я, Черкизов-второй остановился в прихожей, а потом, мельком заглянув в гостиную, устремился в спальню. Устремимся и мы. Что его здесь заинтересовало? Сейф. Я подошел поближе, вытащил специально припасенную лупу и тщательно, миллиметр за миллиметром, просмотрел стыки, потом прошелся по поверхностям внутренних стенок. Ничего. По крайней мере, я не вижу никаких следов тайника. Да и Гужонкин тут тоже поработал, а я Гужонкину доверяю. Хотя и проверяю — на всякий случай. Ведь Гужонкин не знал того, что теперь знаю я.
Потом он вернулся назад, в гостиную. Полы в коридоре, едва просохшие после наводнения, скрипели под моими ногами. В этой комнате он огляделся и начал с того, что раскрыл одну из створок финской стенки. Какую? Вот эту как будто. Мне тогда показалось, что сделал он это довольно небрежно, для проформы. Но если так, значит, какое-то свое действие он хотел замаскировать, как бы включить в общий ряд. Или я фантазирую? Попал человек в квартиру убитого любимого брата, стоит; растерявшись, не зная, за что взяться… Стоп! Растерянным он не выглядел. Посмотрим, что там, на полке. Постельное белье аккуратными стопками.
Я вынул все содержимое полки наружу и сложил на Кресле. Прощупал и перебрал каждую вещь в отдельности. Внимательно оглядел дно и стенки. Ничего. Пришлось сложить белье на место. Что он сделал потом? Раскрыл платяной шкаф.
Четыре костюма разных цветов, один из них — «тройка». Два кожаных пиджака. Шесть пар брюк. Около дюжины рубашек. Покойник, однако, любил одеться. Я не торопясь обшарил все карманы. Ничего. А что я вообще ищу?
То, что искал Черкизов. Если, конечно, он действительно что-то искал.
Закрыв шкаф, он… да, он подошел к дивану и сел на него. Нет, диван он, кажется, не ощупывал. Он присел к журнальному столику, перебрал несколько журналов и вытащил с нижней полки семейный альбом. Вот он, и сейчас лежит сверху.
Что было потом? Потом Черкизов подозвал нас поближе полюбоваться на фотографию. Я раскрыл альбом и быстро нашел ее. Вытащил из уголков, перевернул. «Гудаута, 1935» — вот что там было написано. А, он еще сказал, что это очень редкий снимок их матери, семейная реликвия. Это память, сказал он и попросил отдать ему альбом. Но Панькин сказал «нет». И Черкизов сразу согласился.