Ай да Валечка, ай да сукин сын! Все он уловил и даже, кажется, больше того!
Дыскин решительно поднялся и ткнул пальцем в телефонный аппарат:
— Звони своему другу Панькину, проси у него пару лопаток, — почесал в затылке и прибавил: — Много чего у меня в жизни бывало, но эксгумация кота первый раз.
Рыжий был завернут в наволочку. На наволочку налипли комья сырой глины. Дыскин отложил лопату, присел на корточки и принялся разгребать их руками. Вокруг стояли несколько мальчишек, которые показали нам могилу кота, и Панькин, не только лопатами нас снабдивший, но и пожелавший присутствовать при процедуре.
Наконец тело было извлечено, и Дыскин довольно бесцеремонно вытряс его из импровизированного савана. Рыжий умер в борьбе — оскалив зубы и выпустив когти. Вероятно, чтобы поймать, его накрыли рыболовной сетью, в которой он основательно запутался. А потом, уже поверх сети, накинули на шею удавку из толстого двойного провода с хлорвиниловым покрытием, задушив животное с редкостной жестокостью.
— Вот живодеры, — пробормотал Панькин. Дыскин задумчиво потрогал пальцем длинный конец провода, потеребил зачем-то краешек сети и поднял глаза на мальчишек.
— Кто из вас его первый увидел?
— Я, вроде… — Один из мальчишек, толстый, веснушчатый, сглотнул и переступил с ноги на ногу. На кота он старался не смотреть.
— Где он висел? — продолжал расспрашивать Дыскин.
— Там… — парень махнул в сторону выхода из двора. — На дереве, прямо над дорожкой.
— Во сколько это было?
— Ну… часов в десять. За хлебом меня послали.
— Значит, в воскресенье в десять утра? — уточнил я.
— Угу, — подтвердил мальчишка и снова переступил ногами. Похоже, больше всего на свете он хотел поскорее отсюда удрать.
Судя по всему, Дыскин был прав. Кота не просто убили. Его еще и повесили на ветку в самом людном месте, где он был бы обязательно обнаружен. Причем повесили достаточно высоко, чтобы первый же доброхот не сумел снять его с легкостью. Снял Рыжего сам Байдаков. Похоронил и отправился справлять поминки по нему к гастроному — все, как оно и было кем-то задумано.
Дыскин встал, отряхнул землю с колен и ладоней, сказал парням:
— Сгоняйте, ребята, к молочной, принесите картонную коробку. Покрепче.
Мальчишек сдуло ветром. А я спросил удивленно:
— Ты чего хочешь?
— Пока возьмем его с собой. — Дыскин бросил быстрый косой взгляд на Панькина и коротко отрезал: — Пригодится.
Через полчаса мы стояли на последнем этаже мрачного пятиэтажного дома из бурого кирпича — их тоже строили после войны пленные немцы. Перед нами была высокая дверь, обитая дерматином, из-под которого там и сям лезла серая от времени вата. В левой руке Дыскин держал под мышкой картонную коробку, правой нажимал на звонок. Дверь не открывалась. Тогда он, оставив церемонии, принялся колотить в нее ногой.
— Да слышу, слышу, — донесся до нас далекий недовольный голос. Замок цокнул, и перед нами возникла удивительно неприятная на вид личность. Маленький, меньше Дыскина, тщедушный человечек, над узкими плечами которого на тонкой шее держалась голова ископаемого ящера. Сплошная челюсть, а плоский нос, крошечные глазки и мохнатые ушки — все в придачу к ней.
Увидев Дыскина, ящер коротко моргнул и попытался захлопнуть перед нами дверь, но не на того напал. Валя уже шагнул вперед, за порог, напирая сразу грудью и коробкой. Я держался вплотную за ним.
— Ты что же, Сипягин, не рад гостям? — громко спросил Дыскин, и я догадался, что хозяин, видимо, глуховат.
— Рад, рад, — пробормотал Сипягин, отодвигаясь. — Тебе попробуй не обрадуйся.
Он ухмыльнулся, и я увидел, что челюсть у него сплошь стальная.
Мы прошли в комнату, и я с интересом огляделся в ней. Здесь повсюду лежали и висели ковры: на полу, на стенах, на диване. Два полированных серванта были плотно забиты разнообразным хрусталем и удивительно безвкусным фарфором какие-то слоны, футболисты и медведи с баянами. Я глянул на потолок — он оказался без ковра, но зато с хрустальной люстрой. Воздух был затхлый, пахло пылью.
Дыскин тоже огляделся и сказал, почти проорал:
— Все копишь добро? А кому достанется?
— Не тебе, — буркнул карлик, буравя нас настороженными глазками.
Сев без приглашения на стул, Дыскин спросил:
— Знаешь, зачем пришли?
Сипягин поджал губы.
— И знать не хочу.
— Хочешь! — крикнул Дыскин. — Еще как хочешь! А мы тебе не скажем! Ну-ка, угадай, что у нас в ящике?
Но Сипягин демонстративно отвернулся.
— Ладно, — смилостивился Дыскин. — Открой, посмотри.
Секунду-другую Сипягин колебался, потом любопытство пересилило, и он открыл коробку. Когда он разогнулся, на лице его не было ничего — ни удивления, ни страха. Нормальная реакция мезозойского ящера.
— Кошка, — сказал он. — Дохлая.
— Твоя работа? — грозно придвинулся к нему Дыскин, и Сипягин отшатнулся.
— С чего взял? — завопил он.
— Не ори, — оборвал его Дыскин. — Это ты глухой, а не я. С того взял, что больно ловко сделано. Руку видно. Или это не ты всю жизнь на собаколовке проработал? Тут все, — уже потише сказал мне Валя, обведя комнату рукой, — на собачьих шкурах построено.
— Работал я, — проворчал Сипягин. — А кошку вашу не трогал. Нужна она мне!
— Конечно, — согласился Дыскин. — Бродячих собак ловить — это одно, а чужих кошек вешать в общественном месте — совсем другое. За это статья теперь, да, Сипягин?
Ящер молчал. Тогда Дыскин наклонился и крикнул ему в самое ухо:
— Сколько тебе заплатили?
Но и этот вопрос остался без ответа.
— А если мы поищем и найдем у тебя дома вот такую сеть и вот такой провод, а?
— Ордер на обыск покажь, — с ненавистью процедил Сипягин.
— Проняло, — с удовлетворением констатировал Дыскин. — Собирайтесь, гражданин Сипягин, пойдете с нами.
— Куда?
— Тут недалеко. В отделение. Там напишете объяснение, и заодно решим насчет обыска.
Когда мы спускались по лестнице. Валя негромко сказал мне, ткнув пальцем в худую спину перед нами:
— Ты не смотри, что он такой щуплый. Между прочим, две судимости — и оба раза за нанесение тяжких телесных. Зверь.
Возле отделения мы расстались. На прощание Дыскин ткнул меня кулаком в бок и шепнул:
— Можешь не нервничать, я его расколю. У меня на этого говноеда давно материал копится.
Я шагал по улице в приподнятом настроении. Если Дыскин действительно сумеет выколотить из Сипягина, кто поручил ему убить кота, с этим, пожалуй, уже можно будет идти к Валиулину. А то и к Степаниде. Как-то они запоют!
А если не сумеет? У этого гнома, похоже, не только зубы железные… Что тогда у меня останется?
Сашка Пузырь, Валька-хромой и никогда не снимающий шляпы Петр Сергеевич, с которыми в день убийства пил у гастронома Байдаков.
Председатель ЖСК «Луч» Кадомцев, обладатель пяти чешских стаканов со старинными автомобилями на боку. Правда, когда в последний раз он угощал меня минеральной водой, я отметил, что «форд-Т» 1908 года стоит в стойле, а гуляет где-то «мерседес-бенц».
И наконец, последнее. Если я прав и ворованные вещи вместе со списком подброшены, смерть Шкута под пытками связывает между собой убийство Черкизова и кражи из квартир. О кражах я собирался подробно и обстоятельно беседовать с Лериком.
Всё. «Негусто», — подумал я, взглянув на часы. Скоро двенадцать. Лерика, конечно, нет дома, он занят своими кооперативными делами. К Кадомцеву идти просто не с чем, о нем нужно подсобрать информацию более подробную, чем та, которую предоставила мне моя голубоглазая подружка. Как подсобрать и где — над этим еще предстоит подумать.
Таким образом, методом исключения остается гастроном. И кстати, самое время участковому инспектору вспомнить о своих обязанностях, посетить криминогенную точку.
Но посетить оказалось не так просто. Толпа вокруг входа в винный отдел стояла плотно, как на митинге. Все лица были повернуты к высоким ступеням, на которых заметно пьяный парень с мучнистым нездоровым лицом и в сером грязном халате на голом волосатом торсе руководил процессом. Властью, данной ему высоким званием гастрономовского грузчика, он бесцеремонно материл и отпихивал всех напиравших, держа оборону цитадели. Стоявшие впереди не обижались ни на ругань, ни на тычки, потому что тоже знали про него, что он — власть, но не напирать не могли, ибо на них жали задние. Внутрь запускали пятерками, при этом, как только дверь открывалась, кто-нибудь предпринимал отчаянную попытку влезть без очереди, и возникал скандал. Впрочем, по утреннему времени до мордобоя не доходило.