— Да, — твердо сказал Северин, — прямо сейчас.
— Хорошо, — пожал плечами врач, всем своим видом выражая неодобрение нашей спешки, — тогда я позвоню, скажу, чтобы ее тихонько разбудили и спустили к вам вниз, в холл.
Мы со Стасом переглянулись.
— Нет, — сказал Северин еще тверже. — Извините, но нам необходимо подняться туда самим. И не надо никого предупреждать.
Даже я слегка удивился северинской перестраховке. Неужто он в самом деле и от журналистки ждет подвоха? Но тут же подумал, что, пожалуй, Стас прав. Действительно, какого черта она валяется в больнице под чужим именем с несчастным ушибом?! Не может же она не соображать, что в это время творится в редакции, в милиции, наконец! И ведь если хорошенько подумать: чем мы занимаемся вот уже больше трех суток, как не расхлебываем кашу, которую она заварила!
Десять минут спустя мы уже знали, что никакой Александры Салиной в семьсот пятнадцатой нет. Дежурная по отделению, молоденькая врачиха, напуганная столь поздним визитом суровых молодых людей с грозными удостоверениями, волнуясь, рассказывала:
— Конечно, я ее помню, это моя была больная. Везучая, я ей так и сказала: вы везучая! Надо же, в такой переплет попасть — и в живых остаться! Ни-че-го! Ни перелома, ни даже сотрясения! Ушиб головы — и все! Но, видать, этот наезд здорово на нее подействовал: целые сутки от шока отойти не могла. Лежит на кровати и в потолок смотрит. Мы уж заволновались даже, но посмотрели ее — никакой патологии. Вообще-то такое бывает — я шок имею в виду. А вечером в понедельник… В понедельник?.. Да, в понедельник! Два дня назад, стало быть, встает она и приходит сюда, в ординаторскую. Я аж испугалась: бледная, вся пластырем заклеенная, за стенку держится, а глаза так и горят! Где, говорит, у вас можно позвонить? Я ей отвечаю: звоните отсюда. Потому что, думаю, пойдет к автомату на лестнице, да еще грохнется по дороге. А она постояла немного и повернулась уходить. Я ей говорю: что же вы, говорю, не стесняйтесь, звоните! А она мне: я передумала! Представляете? Странная, в общем, девица…
Странная девица выписалась из больницы на следующий день, во вторник утром. Шок как будто прошел, и оснований держать ее под наблюдением больше не было. К тому же она настойчиво просила врачей отпустить ее поскорее, объясняя, что у нее в городе важные дела.
При последних словах Северина передернуло.
— Ставлю полкило морфина против прижизненного Пушкина, — мрачно изрек он, когда мы спускались по лестнице, — что сегодня ночью нам спать не придется.
И как в воду глядел.
В окнах квартиры, принадлежащей Александре Салиной, было темно. На звонки в дверь никто не реагировал. Только что мы подняли с постели Комарова, который согласился, что времени терять нельзя, дал «добро» немедленно делать осмотр и приказал, если что — звонить ему тотчас. Мы молча сидели в машине. На то, чтобы передохнуть и хоть чуть-чуть собраться с мыслями, у нас оставалось минут пятнадцать — до тех пор, пока не приедет дежурная бригада с Петровки, где будет следователь, эксперт научно-технического отдела, слесарь-специалист по открыванию замков, и даже врач — на всякий случай.
А еще через час Северин докладывал по телефону Комарову, который сам разыскал нас через дежурного по МУРу:
— Платье — точно такое же, как на трупе, только грязное и драное, лежит на кресле. Сумка — один к одному, как та, что нашел Балакин, висит в прихожей. В ней паспорт Салиной, косметичка — побогаче, правда, чем у Троепольской, и на дне коричневый плащ. В тумбочке возле кровати обнаружены шприцы, иглы, коробка папирос, анаша, пакетик с белым порошком, похожим на морфин. Кровать разобрана, смята…
Но даже в докладе начальству верный себе Северин самое главное оставил напоследок:
— И еще, Константин Петрович. Тут… ковер как-то криво лежит, край у него завернут. Потом стул опрокинут, пепельница на полу вверх дном. В общем, похоже на следы борьбы.
17
— Слушай, — говорил Северин, выходя из ванной в облаке одеколонных паров и звонко шлепая себя по щекам, — а может, она просто с глузду съехала? Представь себе: сначала убийство, потом под машину попала! Тут у кого хочешь мозги в трубочку завернутся.
Я вяло кивал, не соглашаясь и не возражая. Под утро мы заехали ко мне — принять душ, выпить кофе, вывести несчастного Антона. За ночь, что мы провели, осматривая квартиру Салиной, у нас родилось с полдюжины разнообразных версий поведения Ольги Троепольской. И эта была не худее и не лучше других.