Луна вдруг сладко потянулся и сделал попытку встать, но Северин остановил его, придержав за плечи.
— Вы чего, граждане начальники, совсем оборзели? — по-детски обиженно надув губы, глянул Данилевский на нас снизу вверх. — Что мне, так и сидеть тут перед вами голым? Дайте хоть одеться!
Лицо у него было словно выпиленное лобзиком — жесткое, с правильными чертами. Простодушная обида не шла ему, не вязалась она с холодными серыми глазами, глядящими исподлобья, с желваками, напрягшимися на острых скулах, с тревожной голубой жилкой, внезапно возникшей на левом виске под бледной кожей. Короткие черные волосы с ранней легкой проседью придавали ему совсем уж мужественный вид — хоть сейчас прямо на экран. Я поймал себя на неприязненной мысли, что женщины, наверное, оборачиваются, когда он идет по улице.
— Оденешься, — жестко отвечал ему Северин, поискал глазами по комнате, увидел на кресле рубашку с брюками, тщательно ощупал карманы, вытащил из брюк ремень и бросил одежду Данилевскому на колени.
Но Луна скептически осмотрел все это и отложил в сторону.
— Не пойдет. Вы ж меня, господа хорошие, отсюда, чай, не в театр повезете, а прямо на кичу. Так что надо мне прикинуться поосновательней.
Тут он снова как ни в чем не бывало попытался встать по направлению к шкафу, но опять Северин остановил его легким толчком в грудь. Совершенно неожиданно Луна от этого толчка не просто сел на место, а повалился навзничь.
— Ну, вы даете! — приговаривал он, лежа на спине и обалдело крутя головой. — Десятеро одетых на одного голого! Вы бы еще взвод автоматчиков привели. — Он сел, сердито глядя на нас. — За кого вы меня держите, а? За убийцу детей Ионесяна, что ли?
Вот в этот момент я и понял вдруг, что Луна уже, оказывается, начал свою партию. Что все эти сладкие потягивания, надутые губы, это деланное возмущение и недоумение не могут быть спроста. Не тот он парень, чтобы ломать комедию, тратить силы на пустом месте, без всякого расчета. Но в чем этот расчет?
Я глянул на Стаса — он выглядел озабоченно. Похоже, как и я, что-то почувствовал. Оглядевшись по сторонам, он взял от стола стул, перенес его в дальний пустой угол комнаты, потом подхватил Данилевского под руку выше локтя и пересадил туда.
«Грамотная работа», — мысленно похвалил я Северина. Когда не знаешь, что делать, делай по правилам! В любом случае Луна должен быть сейчас изолирован от любой возможности оказать сопротивление, уничтожить улику, сделать попытку убежать.
Но, оказавшись в углу, Данилевский только уселся поудобней закинув руку за спинку стула, всем своим видом выказывая ироническое отношение к нашим предосторожностям.
— Цирк — да и только! — криво ухмыльнулся он, оглядывая столпившихся в дверях хмурых оперативников, задерживая взгляд на любопытствующих лицах понятых. — Вы скажите прямо, чего нужно, я сам отдам. «Джеф», что ли? Так вон он, в шкафу, на полке за шапками. Берите, только не забудьте оформить: выдал добровольно!
Стас кивнул мне, я подошел к шкафу, открыл дверцу и запустил руку на верхнюю полку. Через секунду я извлек оттуда для всеобщего обозрения тугой кулек из белого непрозрачного целлофана, перетянутого скотчём. Взвесив его на руке, я прикинул: около килограмма.
— Девятьсот тридцать граммчиков — все тут, до единого! — весело заявил из своего угла Данилевский и махнул беспечно рукой: — Эх, жизнь! Опять мне не быть богатым! Только размечтался… Так вы мне дадите одеться или нет?
— Дадим, дадим, — успокоил я его, бережно передавая кулек Северину. В распахнутом шкафу висели на плечиках два костюма, модная матерчатая куртка с крыльями и джинсы. Я снял с вешалки один из костюмов. — Годится?
Он отрицательно мотнул головой:
— Нет. Лучше джинсы. И не те, что висят, а другие. Там, в шкафу, сумка внизу стоит, дай ее сюда, а то сам не разберешься.
Луна даже руку нетерпеливо протянул, но я, не обращая внимания на это предложение, вытащил на пол спортивную сумку, расстегнул на ней «молнию». В ней действительно лежали на дне еще одни джинсы, а больше ничего. На. всякий случай я ощупал ее бока, но безрезультатно. И тут. Данилевского прорвало: