Крол поднял на меня глаза, полные муки, сказал глухо:
— Есть два случая, когда можно сесть голой жопой на ежа…
— Ну-ка, — заинтересовался я, — какие?
— Когда еж бритый…
— Не наш случай! — решительно отбросил я.
— И когда жопа чужая.
Мы молча смотрели друг на друга.
— Какие у меня гарантии? — просипел он, опуская глаза.
— А никаких! — пожал я плечами. — Зачем тебе гарантии? Я же протоколов не веду.
Крол отлепился от спинки стула, наклонился к столу. Худая рука с дрожащим указательным пальцем поплыла над карточками, замерла на мгновение и опустилась. Я взял фотографию, перевернул. На обороте было написано: Маслаков Борис Александрович. Кличка Масло.
— Спасибо, — сказал я вполне искренне. — И тогда уж еще один вопрос: кто ему гонит этот морфин из опия, не знаешь?
Крол откинулся назад и сипло расхохотался.
— Ну, ты хороший малый! Тебе дай палец, так руку-то по локоть отхватишь!
— Кобра? — продолжал я, глядя прямо ему в глаза. Он вдруг резко оборвал смех и посмотрел удивленно.
— Если вы и так все знаете, на кой хрен меня мучаете?
— И где они это делают? — продолжал я, игнорируя его вопрос. Крол пожал в задумчивости плечами.
— Да уж не дома. Говорят, Кобра где-то за городом обосновался.
Он вдруг приподнялся со стула, сказал просительно:
— Отпусти в камеру, не могу больше, а?
Я нажал кнопку звонка, вызывая надзирателя. Мысли мои двигались уже в направлении, далеком от Крола, когда он, словно неожиданно решившись, оглянулся на дверь, наклонился ко мне и заговорил быстро, сбивчиво и тихо:
— Вы вот что, ребята… раз уж взялись… поимейте… Масло — это голова. Кобра, значит, руки… А кулаки… и все такое прочее… Есть у них для таких дел человечек, Фатеев Генка, футболист. Бывший… Здоровый как бык и такой же умный… Поимейте… Мирзуха — его работа. Ясно?
Дверь открылась, вошел конвойный. Крол встал, криво ухмыляясь. Крикнул, вытягивая тонкую шею:
— И нечего меня дергать! Я вам еще тогда сказал — до фени!
А я смотрел ему вслед, в его узкую сутулую спину, к которой прилипла намокшая от пота рубашка, и думал над тем, что нам, более или менее обычным людям, не понять и даже не представить, как страшно может быть ему — человеку, добровольно лишившему себя защиты и покровительства закона.
27
Комаров приехал к двенадцати часам. До этого времени мы постарались сделать все возможное, чтобы хоть как-то реабилитировать себя в его глазах, да и в своих собственных. Стас поехал к дому Маслакова — на рекогносцировку. А я по всем сусекам стал наскребать информацию об интересующих нас лицах. Учитывая выходной день, да и общий зарез со временем, получилось не Бог весть что — так, общие сведения. Но и они давали некоторое представление о том, с кем нам придется иметь дело.
Маслаков Борис Александрович, 1926 года рождения, четырежды судимый. Практически профессиональный преступник. Но в картотеке имелись только номера статей да даты отсидок. Поэтому, поразмыслив, я вытащил записную книжку и нашел в ней телефон Конина, Если кто-то и мог мне помочь, так только он — Савелий Петрович Конин, некогда начальник отдела в МУРе, легендарный учитель еще Комарова, а ныне подполковник милиции в отставке, персональный пенсионер республиканского значения. Он теперь бывал у нас в управлении только по праздникам, выступал перед молодежью, рассказывал всякие байки про прежние лихие времена — когда бандиты разъезжали на «виллисах» и грабили продуктовые склады. Рассказывал он замечательно, с массой красочных подробностей, из-за которых мы, молодые циничные скептики, относились к его историям недоверчиво: уж очень это было похоже на то, как любят описывать нашу работу в газетах на День милиции.
Но по крайней мере одно его качество мне импонировало: он без запинки сыпал именами и кличками не только всех преступников, с которыми когда-либо имел дело, но и фамилиями сотрудников МУРа за последние лет сорок. А главное. Конин умел каждому из них как бы походя, в двух-трех словах, дать хлесткую, убедительную характеристику… «Что старик может, — сказал про него однажды Комаров, — так это схватывать суть Человеческую. Всегда искал главное, моторчик, который всем движет. Учитесь».
Прежде чем ответить, Конин прокашлялся, будто собирался прочесть мне целую лекцию, потом еще пошебуршал возле трубки — я почему-то представил, что он тщательно протирает очки и укрепляет их на своем сухоньком в синих прожилках носу.
— Маслаков? — наконец переспросил Савелий Петрович. — А он еще жив?