— Внимание, «Дон» сообщает для всех, кого это касается: вариант «двойка». Повторяю: «Дон» — всем заинтересованным, вариант «двойка». Пятый, вы меня слышите?
— Слышим, — пискнул где-то очень далеко пятый. — Поняли. «Двойка». Приступаем.
Конечно, мы при детальной разработке плана не могли не учесть такое или похожее развитие событий. Оно и предусматривалось «двойкой». Главный минус в этом варианте был тот, что в ход шло четвертое «если». Он целиком исходил из допущения, что дача, куда мы все так сегодня стремимся, находится именно в Малаховке.
Скрипя покрышками, Стас летел через Таганку к Волгоградскому проспекту. Эфир молчал. Молчали и мы. Да и о чем было теперь говорить? Молиться? Этого мы не умеем…
— «Дон», я пятый, — сказало радио набравшим силу близким голосом, когда мы пролетали метро «Текстильщики». — Зеленая «восьмерка», номер 11–89, объект за рулем, больше в машине никого не видно. Следуем за ним. Как поняли?
Северин сбросил скорость и повернул ко мне счастливое лицо. Сработало! Наша машина, специально на такой случай поставленная в засаде на выезде из города в направлении Малаховки, «приняла» Фатеева.
Был час, как говорят французы, между собакой и волком. Солнце уже село за домами, но с облаков еще струился рассеянный свет. Воздух густел и серел на глазах. В ста метрах стало невозможно различить человека. Вскоре после малаховского переезда Фатеев свернул с асфальта на проселок, и мы поняли, что дело близится к финалу.
— Хорошо бы он остановился возле дачи и пошел, например, ворота открывать, — говорил я Стасу, пока мы на медленной скорости катили в сумерках по безлюдной дороге. — Взяли бы его тут тихонько, и…
Как это часто бывает, действительность оборвала мои мечты в самой грубой форме.
— Ах, мать твою! — сообщил эфир. — Там канава через дорогу, трубы кладут, что ли… Он бросил машину и пошел пешком.
Северин надавил на газ. Машина сползла с асфальта и с потушенными огнями двинулась по проселку, переваливаясь на ухабах. Как бы, черт побери, ребята не упустили его впотьмах!
— Все, — вздохнуло радио почти шепотом. — Зашел в калитку. Хлебная, дом десять. Окапываемся.
Дом возвышался метрах в тридцати за забором темной громадиной на фоне серого неба. Участок был засажен кустами и деревьями, только узенькая дорожка, мощенная плиткой, белела от калитки к крыльцу. Я стоял у забора в тени огромного векового клена и думал: неужели мы впрямь добрались сюда и там, за этими темными окнами, — Ольга? Вот оно, пятое «если»! Нашли мы Ольгу Троепольскую или снова все впустую?
Рядом со мной вырос высокий начальственный силуэт, и я услышал негромкий голос Комарова:
— По два человека на каждый соседний участок. Вдоль забора. Три человека на ту сторону дачи, в тыл. Рации у всех есть? Работаем по команде…
Договорить он не успел. Дача перед нами вспыхнула сразу вся, озарившись изнутри неземным багровым светом. Вспыхнула, как спичечный коробок в костре, и заполыхала, загудела, вздымая в почерневшее небо жадные раскаленные языки.
— Стой! Назад! — успел крикнуть Северин, но я уже не слушал. Перескочив через забор, я несся к дому, не замечая, как хлещут, обдирают одежду и кожу колючие ветки.
Входная дверь была закрыта, из-под нее выбивался дым. Я вышиб ее плечом и ввалился внутрь. От дыма запершило в горле, заслезились глаза. Следующую дверь, обитую ватином, я рванул на себя, сорвав, видно, с крючка. Передо мной был коридор, заполненный дымом. Стены горели, я различил в Отблесках пламени три двери. Чувствуя, что больше полминуты мне тут не продержаться, я открыл первую — и сразу захлопнул, там бушевало пламя. За второй находилась кухня, в ней тоже все полыхало. Я открыл третью дверь и первое, что увидел, был человек на полу, ничком, лицом вниз. Сверху на меня летели горящие комья пакли, я почувствовал, что рубашка местами тлеет на мне, я почти ничего не видел сквозь дым, сквозь слезы. Надо было бежать немедленно, но я сделал последний шаг, схватил человека за плечо и перевернул его. В свете горящих стен на меня глянуло удлиненное безжизненное лицо с закатившимися глазами, в съехавших набок очках. И это было последнее, что я помню, потому что потом на меня рухнул потолок.
29
Мы выходим из подъезда и бредем потихоньку направо. Нам нравится, что солнце светит нам в лицо. Во всяком случае, мне нравится, Антон же, мой благородный друг, сейчас во всем мне потрафляет. Еле перебирая лапами, семенит рядом, стараясь попасть в ритм моей неуклюжей, ковыляющей походке.
И я не тот, и солнце не то. Оно теперь стоит не так высоко, оно не бьет по глазам, а ласкает мою пятнистую, как маскировочный халат, кожу.