— Шестнадцать. А что?
— Молодой организм, — качаю я головой. — Боюсь, простудитесь.
Она снова хохочет, но уже не так уверенно.
— Когда вы последний раз видели Черкизова?
— Ну… месяц назад или больше.
— А вчера вы были дома?
— Вчера я была в Ленинграде. С классом, на экскурсии.
Я поднимаюсь, она капризно надувает губы:
— Вы уже уходите?
— Вечером зайду еще. Мне надо поговорить с вашими родителями.
— О чем это? — вскидывается она.
Я выдерживаю мстительную паузу. Потом нехотя:
— Все о том же: о Черкизове.
— Да, а что с ним случилось? — наконец-то интересуется она.
— Его убили.
— Как?! — от ее веселости не остается и следа. Я не без злорадства отвечаю:
— Очень просто. Позвонили в дверь, он забыл спросить, кто там, и открыл. Жуткая история, — добавляю я, выходя на площадку и спускаясь вниз по лестнице. Она стоит в дверях побледневшая, судорожной рукой перехватив халатик у горла.
И так далее, и тому подобное. Я хожу из квартиры в квартиру, задаю вопросы. «Вы что-нибудь видели? Вы что-нибудь слышали? В котором часу вы гуляете с собакой? Когда ваш сын приходит с работы?» И не удивляюсь тому, что никто ничего не слышал, никто ничего не видел. Только количество вопросов может перейти в качество. Впрочем, может и не перейти. Я знаю, что в соседнем подъезде вот так же ходит с этажа на этаж Дыскин. А в следующем еще кто-то из участковых или сыщиков. И что, обойдя этот дом, мы начнем обходить соседние. Мы будем расспрашивать пенсионеров, играющих в шахматы во дворе, молодых мамаш с колясками, старушек на лавочках, мальчишек-сборщиков макулатуры, лифтеров, дворников, почтальонов, автомобилистов и владельцев собак. О посторонних людях, о странном, о необычном, о подозрительном… Но в городе, где не все знают в лицо соседей по лестничной площадке, взгляд давно перестал делить встречных на «своих» и «посторонних». И если некто спокойно зашел в подъезд, а потом так же спокойно из него вышел, на это, скорее всего, никто не обратил внимания.
Иное дело валиулинские сыщики. Они сейчас устанавливают родственников убитого, друзей, знакомых — все то, что называется связи, выдвигают версии, рисуют схемы. А ты тут бродишь от двери к двери в поисках неизвестно чего…
Когда я вернулся в отделение, ноги у меня гудели, голова от непрерывных разговоров казалась надутой воздухом. В предбаннике дежурной части никого не было. Один Калистратов сидел за своим пультом со скучным видом, подперев щеку кулаком.
— А, Северин, — обрадовался он, увидев меня. — Счастлив твой Бог! Спи спокойно, поймали убивца.
— Уже? — поразился я, с наслаждением опускаясь на отполированную задами многих задержанных деревянную скамью и вытягивая усталые ноги. — А кто расстарался?
— Мнишин. С поличным взял супостата. — Калистратов почему-то засмеялся.
— Где взял-то?
— А тут прямо, — Калистратов ткнул пальцем в мою сторону. — Вот где ты сидишь, там и взял. Он наш, местный, алкашок. Лечили мы его, лечили, теперь, видно, другие лечить будут. Гулял с утра в «Пяти колечках», оттуда и забрали прямиком в вытрезвитель. А к вечеру прочухался — доставили сюда протоколы оформлять, тут его Мнишин и обратал.
— Давно?
— Да с полчаса всего. Иди глянь, они с ним в десятой работают.
В комнате № 10 дым стоял столбом. Когда я вошел, Валиулин зыркнул в мою сторону, но ничего не сказал, из чего я сделал вывод, что мне можно остаться, и пристроился в уголке.
«Супостат» сидел на стуле посреди кабинета спиной ко мне.
Я слегка удивился, увидев, что на нем дорогая черная кожаная куртка, добротные твидовые брюки и хорошие ботинки: со слов дежурного местный алкашок представлялся мне чем-то вроде утреннего Парапетова.
— Поехали по второму кругу, — голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал Мнишин и вытянул руку по направлению к столу, на котором лежала довольно большая куча смятых купюр, а также всякие мелочи: платок, зажигалка, связка ключей. — Это твое?
Задержанный дернул плечами.
— Смотря что… — голос у него был какой-то пересохший.
— Платок твой? — добродушно спросил Валиулин.
— Мой…
— Ключи? Зажигалка?
— Мое…
— Деньги? — все так же добродушно расспрашивал Валиулин.
Супостат снова как-то дернулся и уныло произнес:
— Черт их знает.
— Вот те на! — бухнул из угла майор Голубко. — Это как понять: ветром их тебе, что ли, в карман надуло? Вот акт, — он потряс в воздухе бумажкой, восемьсот сорок три рубля двадцать две копейки! Изъято у тебя при оформлении в медвытрезвитель.