— Да так… — ужасно сконфузился Трофимыч. Лицо его покраснело от смущения, а кончик носа, наоборот, побелел. И тут я наконец вспомнил его.
Дочка Трофимыча, Аллочка, серая мышка, вечно молчаливая троечница, училась со мной в одном классе. Таким и запомнился мне Трофимыч: с красным лицом, на котором выделялся белый, словно отмороженный, кончик острого носа, и с вечным запахом свежего перегара. Матери там, кажется, не было, то ли умерла, то ли делась куда-то от хорошей жизни, но только в школу по вызовам ходил он, и учителя, разговаривая с ним, слегка отворачивались в сторону. Классу к седьмому он пропал, я узнал потом, что Аллочка запретила ему ходить в школу пьяным, а трезвым он, кажется, сроду не бывал.
Впрочем, сейчас он выглядел вполне прилично. Поэтому я, проходя мимо, кивнул и поинтересовался:
— Как Алла поживает?
Он заулыбался во весь рот, сверкнув ровным рядом искусственных зубов, и оттопырил вверх костлявый большой палец.
— Трое внуков! — и вдруг заторопился полушепотом: — А ведь я того… в завязке! Двенадцать годков уже — ни капли! Человек! Как зашился… — он выразительно похлопал себя по пояснице, — так ни-ни!
— То-то, я смотрю, нос у тебя, как у гончей, на запах тянется, иронически протянул Дыскин, один за другим выдвигая ящики бюро, — суешь его в каждый стакан.
— Во-во, — энергично закивал Трофимыч, не заметивший дыскинской иронии. Как завязал я, чой-то нюх у меня на это самое сделался, точно как у собаки. Природа, видать, свое берет. «Пшеничную» от «Сибирской» по запаху отличаю. А уж партейное вино или, к примеру, сухенькое… Там, в квартире-то, где убитый, значит, бутылка красивая была, не видал такой никогда. Вот и сунулся понюхать, — оправдывался он, — а в стакане-то…
— Стоп, — напряженным голосом сказал вдруг Дыскин, выдвигая самый нижний ящик.
Мы все сорвались со своих мест и столпились вокруг. На дне ящика лежал обычный молоток-гвоздодер с резиновой ручкой, на его торце даже невооруженным глазом была видна запекшаяся кровь. Рядом валялась большая связка ключей.
— Вот они, ключики, — неожиданно заблажил в наступившей тишине Панькин. Ну, Малюшко, подлец, ну, ты у меня ответишь по всей строгости!
— При чем здесь Малюшко? — резко повернулся к нему Дыскин.
— А при том!
И быстро, захлебываясь, начал объяснять, что у них в доме на последнем этаже между подъездами специальные коридоры устроены, чтобы, значит, если где-то лифт поломается, можно было через другой подъезд пройти — и не вверх топать, а вниз, но что переходы эти, покуда лифты целы, закрыты обычно, потому как несознательные жильцы спокойно могут там целые склады устроить, загромоздить, сами понимаете, проходы, а пожнадзор…
— Малюшко при чем? — нетерпеливо оборвал этот поток Дыскин.
Малюшко оказался при том, что ключи от всех переходов должны храниться у каждого лифтера и передаваться по смене. Этот же разгильдяй держал их в ящике стола, а поскольку на месте ему, раздолбаю, все время не сидится — то перед подъездом прохаживается, то к кому-нибудь из жильцов зайдет, — ключики у него натуральна стибрили.
— Давно? — деловито поинтересовался Дыскин.
— С неделю, — почесал в затылке домоуправ. — Да вы его, сукина сына, спросите.
— Спросим, — многообещающе ответил Дыскин. И началась привычная суета. Понаехали все те же персонажи — от валиулинских сыщиков до эксперта НТО Гужонкина. Фотографировали, брали пальчики, составляли протоколы осмотра и изъятия. Время от времени задвинутых в угол Панькина и Трофимыча просили подойти, поставить подпись — дескать, лично присутствовали и свидетельствуют. А я стоял в сторонке, смотрел на все это и думал, что на этот раз Витька, кажется, нокаутировал сам себя. Всерьез и надолго. Возможно, так, что уж больше не подняться. Особую роль, конечно, играли эти самые ключики, мне было ясно. Теперь Байдакову могут вменить заранее обдуманное намерение. В убийстве с корыстной целью, отягощенному состоянием опьянения…
В очередной раз поставив закорючку под протоколом, Трофимыч привалился к стене рядом со мной и ни с того ни с сего продолжил прерванную тему:
— Так вот я и говорю, в стакане-то там «Алабашлы» было…
— В каком стакане? — не понял я.
— Ну там, где покойничек, стало быть. В одном портвейн этот, португальский, что ли, как в бутылке, а в другом «Алабашлы», четыре тридцать бутылочка. Тут «Алабашлы» — он ткнул длинным заскорузлым пальцем в сторону Витькиного бюро, — и там «Алабашлы». Меня не запутаешь, нет, — Трофимыч втянул воздух носом, словно еще раз принюхиваясь.