В зале было гулко и душно как в бане. Люди с кружками со всех сторон облепили мокрые от пива стоячие столы. Под ногами шелестел мусор, рыбья шелуха. Дальняя стена терялась в слабом свете. Я приуныл: черт побери, как мы будем здесь кого-то искать?!
Но Парапетов был тут, как у себя дома. Он шнырял между столиков, словно рыбка средь родных кораллов, я еле поспевал за ним.
— Вон Шляпа! — услышал я через пару минут его победный клич и увидел того, на кого он указывал.
Кряжистый мужчина неопределенного возраста в мятой шляпе неопределенного цвета стоял, крепко упершись обоими локтями в стол. Перед ним на бумажке возвышалась горка подсоленных сушек, с ними соседствовали две полные кружки, и еще одну, почти пустую, он держал в правой руке. В левой он держал сушку и, когда мы подошли, как раз отправил ее в рот. На нас он не прореагировал никак, даже головы не повернул, что показалось мне странным.
— Ну, я пошел, что ли? — бодренько повернулся к выходу Парапетов.
— Погоди, — придержал я его за рукав и обратился к Шляпе: — Петр Сергеевич, здравствуйте, моя фамилия Северин, я участковый инспектор…
Мне показалось, что слова мои падают, как в вату, совершенно не достигая ушей собеседника. Все так же глядя мимо меня, он отправил в рот следующую сушку, сделал большой глоток, и его челюсти заработали с бесстрастностью мельничных жерновов.
— Петр Сергеевич, — сказал я громче, протянул руку и потряс его за плечо. На мою форму косились с соседних столиков. — Вы меня слышите?
Он медленно повернул ко мне лицо, и я увидел совершенно стеклянные, как у чучела в зоологическом музее, глаза. Петр Сергеевич был мертвецки пьян. Хорошенького я себе нашел свидетеля!
И все-таки он так крепко стоял на ногах, что я решил сделать еще одну попытку пробиться.
— Вы помните, как в воскресенье выпивали с Виктором Байдаковым? У него кот погиб. Помните? — И я громко отчеканил: — Бай-да-ков!
— Помню, — неожиданно ясно сообщил Петр Сергеевич и после этого погрузился в полную нирвану. Я тряс его за плечо, даже пытался отнять кружку, но все напрасно.
И вдруг робко подал голос Парапетов:
— Эт', что ль, когда они с хромым и Пузырем гужевались?
Я повернулся к нему и кивнул с надеждой.
— Эт' я помню, эт' умора была! Витечка сильно был датый, ну, в полном недоумении! Коньячок, красненькое, да еще пивком отлакировали! Часам к двум уже отпевать можно было!
— А куда потом Байдаков делся, не видел? — спросил я.
— Да никуда он не делся, куда ему было деваться? — вполне искренне подивился Парапетов. — Он ить не то что стоять — сидеть не мог. Дотащили его до лавочки, а он набок, набок. С лавочки его и забрали.
— Кто? — спросил я, как мне хотелось верить, ровным голосом.
— Друганы его поди. Кому он еще-то нужен?
— А как они выглядели, друганы?
— Ну… — Парапетов глубоко задумался, наморщив лоб. — Как? Обыкновенно. Один здоровый такой бугай, а другой маленький. — Он еще поразмыслил немного и добавил: — Маленький и лысый.
— Что значит «лысый»? — насел я на него, — Большая лысина, маленькая?
— Совсем лысый, — уверенно ответил Парапетов. — Как колено.
Новых подробностей я от него добиться не смог. Взглянул с досадой на Петра Сергеевича, который с незамутненным взором отправлял в рот очередную сушку, и спросил Парапетова без особой надежды на успех:
— А куда они его забрали?
Он подумал, почесал плохо выбритую щеку и сообщил:
— Я так думаю, на бегунки.
— Почему ты так думаешь? — поразился я.
— А лысый ему говорил: поехали, говорит, на бегунки, продышишься там. Вот я и думаю — туда поехали.
— Они что, в машину его посадили?
— Не, просто взяли под руки и повели. А там, может, и в машину…
Выбравшись наружу из прокисшей насквозь олимпийской пивной, я с наслаждением глотнул свежего воздуха. Итак, какие у нас результаты?
Маленький лысый человек с помощью здорового бугая увез куда-то Байдакова за несколько часов до убийства Черкизова.
Маленького лысого человека уже с двумя здоровыми бугаями я встретил в подъезде убитого Шкута. Насколько бугаи здоровые, моя черепушка узнала через полчаса после этого.
Похоже, сдвинулось. Я мысленно поплевал три раза через левое плечо.
14
— Не помню, — Байдаков сидел, обхватив голову руками, словно снова переживал то понедельнишное похмелье. — Ничего не помню.