Облупленные стены комнаты для свиданий наводили тоску. Ничего, кроме глухой тоски, не было и в Витькиных глазах, когда он глядел мимо меня сквозь пыльное зарешеченное окно. Степанида дала разрешение на встречу неожиданно легко. Наверное, считала Байдакова отработанным материалом, «делом», в котором поставлена точка. Похоже, она была права: передо мной был прогоревший до сердцевины шлак, пустая порода, предназначенная в отвал. За то время, что мы не виделись, Витька смирился со своей судьбой.
— Что значит «не помню»? — спросил я, отбросив увещевательный тон, не скрывая больше раздражения. — Меня не интересует, как ты нажрался до беспамятства, меня интересует, есть ли у тебя такой приятель: маленького роста, абсолютно лысый?
Байдаков повернул ко мне пустое лицо, и вдруг на нем короткой искоркой мелькнула усталая усмешка. Мелькнула и пропала, но я все понял. Я понял, что есть, есть у него такой приятель, а может, и не приятель даже, может, что-нибудь посерьезнее. Но еще я понял, что ни черта мне Витька рассказывать не будет. Потому что по одну сторону облезлого канцелярского стола, заляпанного чернильными пятнами от сотен и тысяч написанных здесь прошений и жалоб, сидит он, Витька Байдаков, Байдак, катала, тотошник, наперсточник и ломщик чеков, у которого своя жизнь, свой мир, где свои законы. А по другую сторону я — бывший дворовый кореш, а ныне обыкновенный, каких много он повидал на своем веку, мент. Мусор. Лягавый. Который, падла, сконструлил какую-то дешевую феню и теперь покупает на нее его, Витьку, фалует Байдака в стукачи. Он и про Генку Шкута зря тогда сказал, не надо было. У него в камере хватало времени подумать, и он додумался: дураков нет за его, байдаковскую, задрипанную фатеру и несчастные тридцать тысяч городить огород, мочить такого человека, как Кеша. Уж куда проще было бы грохнуть самого Байдака, да хоть по той же пьянке башкой об асфальт — никто бы и не чухнулся. Нет, не сходятся здесь у мильтона концы с концами, верить ему без мазы. Уж лучше как есть: Бог не фраер, уйдет Витечка от вышки на чистосердечном, а на зоне тоже люди живут…
— Отпустил бы ты меня в камеру, — глухо произнес Байдаков, глядя в пол. Обед скоро.
— Иди, — пожал я плечами. А когда он, ссутулясь, поднялся, спросил между прочим: — Ты слыхал, что Черкизов держал «общак»?
Он дернулся, хотя и промолчал. Но я понял, что да, слыхал.
— Его убили, а кассу взяли, — сказал я, стараясь говорить будничным тоном. — И Шкута убили. К стулу привязали и на голову мешок. И тебя теперь убьют.
— С чего это? — злобно оскалился Витька.
— Шкут что-то знал…
— А я не знаю! — торжествующе перебил меня Байдаков.
— Знаешь, — возразил я. — Раньше не знал, а теперь знаешь. От меня.
— Что я знаю? — заорал он. — Что?
— Ну, например, что от гастронома тебя, тепленького, увез маленький лысый человек. Мне пока не известно, кто это такой, а тебе известно! Тут ведь, понимаешь, убили такого человека, как Кеша, и хапнули «общак». И тот, кто это сделал, даже не так нас боится, как… кое-кого другого. Или ты думаешь, тебя на зоне не достанут?
По лицу Байдакова я видел, что он так не думает. Оно больше не было пустым, на нем отражалась лихорадочная работа мысли: игрок просчитывал шансы и возможные варианты.
— Так, — сказал он и опустился обратно на табуретку. — А ведь если я тебе скажу, кто такой лысый, ты с этой минуты тоже будешь знать.
Я кивнул. Витька помахал указательным пальцем у меня перед носом.
— И значит, тебя тоже могут прихлопнуть!
— Могут, — согласился я.
Чертов замок не хотел отпираться. Я отчаянно крутил здоровенный ключ туда и сюда, но он не проворачивался даже на миллиметр. Перспектива искать где-то ножовку и перепиливать толстенные дужки не вдохновляла.
— Тормозухи надо капнуть, — услышал я за своей спиной знакомый голос, обернулся и увидел Сережку Косоглазова. Вид у Зайца был вполне праздный, он стоял, засунув руки в карманы, с оттопыренной нижней губой, к которой прилипла сигарета.
Меня в эту минуту вывести из себя было нетрудно — тормозная жидкость, как, впрочем, и все остальное, находилась за железными воротами под этим самым замком. Видимо, лицо у меня было нехорошее, потому что Сережка быстренько сплюнул окурок на землю, скрылся куда-то между гаражами и через пару минут вернулся, неся в склянке тормозуху. Ее хватило не только на замок, но и на петли ворот, которые, по моей прикидке, не открывались минимум года полтора. Мы откатили их в сторону, и я с теплым чувством увидел старого друга «Жоржа» так дед именовал свой голубой «жигуленок», самую первую модель семидесятого года.