Ее олух-сыночек связался с этим самым Зазой, и тот обыграл его на большую сумму. Теперь все знают, что Заза играл нечестно. Все говорят, что у него дома нашли сто тысяч. Эти деньги все равно что ворованные. Надо вернуть их тем, у кого украли.
— Сколько ваш сын проиграл?
Мать ухватила Гено длинной рукой за плечо и подтолкнула на середину комнаты.
— Гавары!
— Тысячу шестьсот рублей, — пролепетала заблудшая овечка.
— Когда это было?
— Месяц назад.
— Где ты взял деньги?
— Отец дал…
— Ничего при этом не сказал тебе?
Гено молчал, понурив кудрявую голову.
— Видрал! — свирепо вмешалась мать. — Как сыдорова козла!
— А когда и где ты передал деньги Зазе?
— Через три дня. Возле кафе «Ветерок».
— Он был один?
— Один…
Епифанов хотел спросить что-то еще, но ему помешало появление нового персонажа. Лицо этого персонажа, необыкновенной конфигурации, все скошенное на одну сторону, а с другой будто обрубленное топором, похожее благодаря этому на чебурек и такого же золотисто-жареного цвета, просунулось в дверь и быстро оглядело присутствующих. Потом дверь открылась пошире, и в кабинет проникло пухлое тело, принадлежащее Квантаришвили-старшему.
В последующие несколько минут мы стали свидетелями поразительного феномена, уникального явления в области физиогномики. Старый хинкальщик ухитрялся одновременно грозно кричать по-грузински на жену, даже ногами топать в неподдельном гневе и при этом бросать на всех остальных присутствующих стеснительные, извиняющиеся взгляды, молящие о прощении за столь бесцеремонное вторжение. Его костлявая половина сначала пробовала вяло сопротивляться, но потом покорно затихла.
— О чем он говорит? — спросил я у Кантария.
— Костерит ее на чем свет стоит за то, что пошла в милицию, не посоветовавшись с ним. Он глава семьи, имеет право на уважение, конспективно перевел Нестор.
Квантаришвили между тем закончил свой монолог и перевел дух.
— Извините, — сказал он по-русски, довольно отдуваясь. — Если не укажешь жене на ее недостатки, она найдет их в тебе. — И приказал: Пойдем, Манана, и ты, Гено, тоже.
— Погодите, — остановил их Епифанов. — Если я правильно понял, ваша жена пришла сюда с просьбой вернуть мошенническим путем выигранные у вашего сына деньги. А вы, стало быть, отказываетесь от них?
Квантаришвили замер на пороге.
— Я? — спросил он с огромным изумлением и даже ткнул себя толстым пальцем в грудь, чтобы никто, не дай бог, не подумал, будто он ведет речь о ком-то другом. — Я отказываюсь от денег?
Потом он несколько секунд молчал, растерянно переводя глаза с одного из присутствующих на другого. И наконец торжественно выдал:
— Да, я отказываюсь от этих грязных денег! Мы люди не богатые, но и не настолько бедные. Пусть это будет для мальчика уроком на всю жизнь! — С этими словами он довольно крепко треснул по кудлатому затылку.
Епифанов недоуменно потряс головой и спросил:
— У вас есть еще дети?
— А как же! Старший сын в армии и дочка в третьем классе.
— Ну а если завтра ваша дочка проиграет подружке небольшую сумму, скажем, тысячи три-четыре, отдадите?
Квантаришвили молчал с непроницаемым лицом, будто не понял, о чем его спрашивают.
— По-другому спрошу, — сдался Епифанов. — Вам в голову не приходило вместо того, чтобы за одного мальчишку платить другому мальчишке такие деньги, взять да и надрать обоим уши, а? Чтоб неповадно было!
В глазах хинкальщика что-то дернулось. Тень то ли сомнения, то ли страха. Во всяком случае мне показалось, что этот простой с виду вопрос очень ему не понравился. Но уже мгновение спустя он заносчиво вздернул пухлый подбородок, развернул к нам голову необрубленным флангом, так что даже стал выглядеть молодцом — ни дать ни взять джигит, сын гор, — и гордо сообщил:
— Мужчина всегда должен отдавать свои долги. А если он не может отдать, за него платят родственники. Таков обычай.
И тут после долгого перерыва снова осмелилась открыть рот его жена. Она сказала: