— Ми нэ Матуа какая. За денги лудэй убиват!
Я увидел, как одновременно встрепенулись Епифанов, Кантария и Гольба. Честно говоря, я тоже встрепенулся.
— Причем здесь Матуа? — спросил Кантария.
— Э, — досадливо махнул рукой хинкальщик, укоризненно поглядев на жену. — Бабьи разговоры! Сегодня с самого утра болтают по дворам, что будто бы Русик Матуа за неделю проиграл Зазе чуть не восемьдесят тысяч, вот они с Харлампием и убили его, чтобы не отдавать деньги. Бабьи разговоры! — еще раз для убедительности повторил он.
Увидев, что больше никто никаких вопросов им задавать не собирается, семейка Квантаришвили торопливо ретировалась.
— Очень, очень странно, — задумчиво протянул Епифанов, глядя в окно. Гольба и Кантария согласно кивали.
— Что странно? — робко осмелился спросить я.
И мне был дан самый исчерпывающий из возможных ответов:
— Всё!
Домик в горах
Дорога носила гордое название «шоссе», но это был обычный пыльный проселок. Как видно, в пору осенней и весенней распутицы он представлял собой глиняное месиво, в которое кидали для укрепления камни. И теперь, когда раствор скрепило летнее солнце, мы ехали словно по стиральной доске, да еще поставленной под углом градусов тридцать к горизонту. Мотор ревел, пыль столбом поднималась за нашей спиной. Кантария, сидевший за рулем, болезненно ухал и бухал, каждый раз вместе с рессорами и подвесками тяжело переживая очередную яму. Епифанов бесконечно стукался макушкой о крышу, но оптимизма не терял.
— Я знаю эту дорогу, — уверенным голосом говорил он Нестору. — Через два километра она заканчивается, и начинаются девственные альпийские луга. Вот по ним покатим как по асфальту!
Мне он, однако, объяснил серьезно со вздохом:
— Не хватает на все средств у республики. Главное — курорты, там надо в первую очередь строить, благоустраивать…
Вчера мы были у Никиты дома, он позвал меня на ужин. Епифанов, даром что не грузин и не абхазец, местный житель, родился и всю жизнь прожил на этой благодатной земле. Меня угощали мамалыгой — кукурузной кашей (в ней, оказывается, самое вкусное — хрустящая золотистая корочка — в которой эта каша печется), вяленым мясом, козьим сыром, другими местными излюбленными блюдами. После ужина пошли купаться на близкое, но невидимое в темноте море. Потом опять вернулись и допоздна сидели, тихонько разговаривая. Никита с Нестором вспоминали разные истории из своей практики.
А тихонько мы разговаривали потому, что рядом, за фанерной стенкой, спали жена Епифанова и двое его детей. Маленькая полуверанда-полукомната, стеклянной перегородкой отделенная от крошечной четырехметровой кухоньки, да смежная с ней комнатушка, где спит семья, — это и есть постоянное жилище руководителя группы по борьбе с особо опасными преступлениями. Обещают скоро дать квартиру, но пока… А еще раньше Нестор Кантария смущенно извинялся, что не может позвать к себе в дом, потому что дома нет: с тех пор как женился да ребенок родился, живет на частной квартире, снимает комнату. Не хватает у республики сил, не хватает средств, рабочих рук мало, стройматериалы в дефиците…
Обо всем этом я вспомнил, когда дорога действительно кончилась. Мы свернули направо и легко покатили по небольшому, длиной метров в двадцать пять, ее отростку, покрытому самым настоящим асфальтом. Асфальт упирался в чугунные литые ворота. А за воротами возвышался дом, при виде которого сразу становилось ясно, что на него-то хватило сил, средств, рабочих рук и даже дефицитных стройматериалов. Этот дом и был целью нашего путешествия. Мы приехали в гости к бывшему шашлычнику, а ныне рабочему ремонтного завода Харлампию Матуа.
Но прежде чем толкнуть затейливую калитку, необходимо сделать отступление назад во времени и вниз с горы, на которую мы только что взобрались.
Вчера после ухода семейства Квантаришвили Епифанов, Кантария и Гольба побывали у остальных трех мальчишек, с которыми играл Заза. (Я ездил с Нестором.) Когда все снова, уже под вечер, собрались в министерстве, обнаружилось удивительное однообразие обстоятельств.
В каждом случае Квициния сам находил будущего партнера и небрежно предлагал сыграть на какую-нибудь мелочь, но мелочь реально осязаемую. Не просто абстрактные деньги, а нечто, что можно потрогать, что можно пожелать иметь: картинку с портретом сборной Бразилии, например, или импортный перочинный ножик. «Мелочь», впрочем, имела денежный эквивалент, который заранее оговаривался. Естественно, выигрывал Заза. И чем больше оказывался его выигрыш, тем сильнее было желание партнеров отыграться, тем выше становились ставки.