— Там что, было на крупную сумму? Мне показалось, что Буйносов смутился.
— Видите ли, о конкретной сумме речь не шла еще. Только предварительные переговоры, составление списка. Мы не очень-то богаты… Зато можем гарантировать, что коллекция сохранится как единое целое, с фамилией собирателя!..
— Но там действительно ценные книги? — гнул я свое, милиционерское.
— Безусловно! Были даже очень ценные, просто уникальные! Прижизненные издания Пушкина, например, и Радищева. Потом…
— Почему «были»? — спросил я.
Он запнулся и клюнул своим длинным носом.
— Я же объяснил уже… Константину Петровичу… Когда я вчера позвонил в редакцию и узнал про… про несчастье… В общем, сегодня я ездил к этой старушке, к Анне Николаевне. Она ничего не знает, я ей не стал рассказывать. Не смог… Она все время говорила про Ольгу, как про живую, так хвалила ее!.. И еще она сказала, что самые ценные книги она недавно отдала ей, на всякий случай, потому что эти нахалы все еще звонят, приходят… Я и приехал к вам.
«Ну вот, — подумал я, — кое-что и прояснилось». Не зря я плакался сам себе в жилетку. Мы, конечно, не кандидаты филологических наук, но тоже представляем себе, сколько могут стоить прижизненные издания Пушкина и Радищева. Я достал блокнот.
— Можете мне перечислить книги?
Он взял листок бумаги со стола Комарова.
— Вот, Константин Петрович уже записал. И я тут цены проставил, букинистические. Знаете, на такие книги даже в каталоге цена определяется не твердо, а от какой-то суммы и дальше вверх, на усмотрение оценщика.
Я глянул на итог, подведенный комаровской рукой: четырнадцать тысяч. Чем не мотив? — как любит говорить наш начальник. Внизу было написано: «Горбатенькая Анна Николаевна». И адрес с телефоном.
Буйносов встал, развел руками.
— Вот, собственно, и все. Константин Петрович что-то задерживается, а мне пора. Вы можете подписать мне пропуск?
— Могу… — Я все прикидывал, как спросить его про «Ольгу». Ничего тонкого не придумал и хотел уже брякнуть напрямую, когда появился Комаров.
— Побеседовали? — усмехнулся он, усаживаясь за свой стол и подписывая Буйносову пропуск. Я подумал, что нет худа без добра: может быть, к следующему разговору с кандидатом филологических наук и придумаю способ, как потоньше задать ему этот деликатный вопрос. У меня на сей счет имелись кое-какие соображения.
Когда Буйносов ушел, я доложил Комарову про Горовца. Он молча снял трубку и набрал номер.
— Алексей Степанович? — (Я понял, что он звонит зам начальника УБХСС.) — Комаров. Можешь выяснить: твоим ребятам такое словосочетание — Горовец Виктор Сергеевич — что-нибудь говорит? Ах, прямо тебе говорит? Ну-ну.
Несколько минут он слушал не перебивая, потом поблагодарил и попрощался.
— Спекулянт, — кратко передал он содержание своей беседы. — В основном живопись, во вторую очередь антиквариат. Пока по разным делам проходил свидетелем, прямо его не зацепили ничем. Хорошая прикрышка: художник, коллекционер. Ну, рисунками своими он сейчас и на бензин себе не заработает, хотя раньше, сказывают, работал много.
«Значит, все-таки было чего опасаться моему пухлому приятелю», — подумал я. Да, в его положении — чем меньше контактов с нашим учреждением, тем лучше. А то ведь, не дай Бог, начнем ковырять, посыплется краска — не оберешься хлопот с реставрацией!
— Чем не мотив? — спросил Комаров. — Девчонка могла художника на чем-нибудь поприжать. Она ведь, как я понял, крупная была любительница всяких разоблачений.
Возвращаясь к себе, я размышлял над тем, что мотивов прикончить Ольгу Троепольскую набирается все больше. Еще чуть-чуть, и станет ясно, что у нее просто не было шансов выжить.
Когда я открыл дверь в нашу комнату, то застал там всю компанию. Северин курил у окна, пускал дым в форточку и даже не обернулся на мой приход. Балакин с бессмысленным выражением на лице окучивал карандашом цикуту. Гужонкин, как-то криво и неопределенно ухмыляясь, сидел в углу. У него был толковый вид приятеля фокусника, который знает, какую штуку нам сейчас отмочат, но не имеет права фыркать раньше времени. Все молчали.
Я шагнул на порог и врезался лбом в это молчание, как пассажир, забывший пристегнуться ремнем безопасности.
— Ну что еще случилось? — спросил я, мгновенно ощущая тоскливое томление под ложечкой. — Опять убили кого-нибудь?