Быстро вскинув голову и смазав с лица грязь, наблюдает за тем, как военные уводят родного человека в противоположную сторону к веренице стоявших у обочины машин. А мама даже не сопротивляется, стопорится иногда только на месте, словно тело перестаёт в эти мгновения слушаться. Но вот её образ исчезает в «стальном монстре». Дверь хлопком закрывается, окончательно отрубая последние нити надежды на то, что можно что-то изменить.
Автомобили, в которые как тараканы тут же расползаются сотрудники Зортеба, медленной колонной трогаются в путь. На этих безликих транспортах нет никаких опознавательных знаков, нет ни мигалок, ни номеров. Лишь чёрные тонированные стёкла и бронированный серый корпус, от которого капли дождя отскакивают словно в испуге в разные стороны.
— Тьфу! Жук! Ты сколько ему всадил?
Долговязое тело мальчишки снова рывком поднимают на ноги. Движение возобновляется — его с упёртостью бульдозера вновь продолжают тащить на буксире по направлению к фургону.
— Пять кубиков!
— Да ты издеваешься? Видишь же, что он не по годам здоровый! Давай ещё столько же!
Над головой рявкают друг на друга конвоиры. Низкие, рычащие голоса перебивают детские всхлипы.
— В машине, — коротко бросает второй.
— Твою мать! Я прибью его сейчас, — озверелым голосом долетает до слуха от первого.
Мальчишка на мгновение стихает, так как в голове проносится неожиданная мысль — маски безучастности и безразличия слетели с этих широких морд. Взрослые, и тем более военные, всё-таки умеют испытывать яркие эмоции! Сейчас это была самая настоящая неприкрытая ярость. Но капля удовлетворения снова тает под очередным приступом агрессии.
— А ну, не рыпайся! — дёргают за плечо так сильно, что хрустят кости и ноют связки.
Бунт подавлен.
Боковая дверь машины отъезжает в сторону, и тело от рывка летит прицельно в тёмное сухое пространство. Новые руки хватают за шкирку, вынуждая припасть спиной к низкой кушетке. Пара ловких движений и ребёнок уже привязан ремнями по рукам и ногам. На потолке загорается яркая лампа ослепляя. Когда слезящиеся глаза привыкают к режущему свету, он пытается осмотреться. Белые полки по периметру, на которых грудой свалены капельницы, шланги, приборы — начинка фургона больше напоминает скорую помощь, нежели автомобиль военных.
Над лицом, преграждая ненадолго свет, склоняется голова неизвестного сухопарого старика. Лысый, небольшая бородка, очки и всё тот же ненавистный чёрный цвет кителя с воротником-стойкой и запахом до самого плеча. На эполетах красный крест.
Морщинистая физиономия выражает беспристрастность, и только серые, почти прозрачные, радужки глаз при искусственном свете таинственно мерцают, пока мужчина вглядывается в лицо мальчишки.
Пощупав пульс, военный кивает кому-то в сторону и подхватывает свисающий у потолка тонкий жгут. Запястье туго перетягивают и фиксируют. Ребёнок в это же время чувствует, что машина плавно выруливает на дорогу.
— Как зовут? — голос, прозвучавший над головой низкий и зычный, словно принадлежит молодому крепкому мужчине, а не худосочному деду.
Взглянув с ненавистью на военного, он смачно плюёт тому в лицо и тут же отворачивается, рассматривая стену и прикреплённый к ней неизвестный прибор. Разноцветные кнопки, тумблеры, а рядом тёмный экран с зелёными цифрами — 123…120…125…120…
До слуха доносится грубое фырканье, и один из здоровяков, который тащил мальчишку до фургона, бросает:
— Малец боевой.
— Заткнись и прими форму по уставу.
Сбоку снова фыркают, но больше комментировать не предпринимают попыток. Тишину теперь разбавляет лишь пиликанье приборов и глухое тарахтение движка машины.
Кожу на предплечье жалит игла. Укол. Дёрнувшись от испуга и боли, ребёнок вновь пытается засучить ногами и руками в надежде вырваться, но путы держат крепко. По предплечью пробежал жар, стремительно переходя на область сердца и лёгких. Мальчишка не сдаётся — хрипит и вертится до тех пор, пока странная слабость не сковывает полностью тело.