— Как тебя зовут?
Повторяет вопрос всё тот же противный старикашка в форме. Захотелось вновь плюнуть в это отрешённое морщинистое лицо, но неожиданно притихнув, мальчик против своей же воли произносит:
— Семён.
— Фамилия?
— Драч.
— Сколько тебе лет?
— Тринадцать.
— Где твой отец?
Перед глазами плывут картинки от нахлынувших воспоминаний минувших дней… месяцев… лет…
Словно калейдоскоп они вываливаются из подсознания, вставая неожиданно яркими кадрами. Даже те, из раннего детства, которые, казалось, были давно забыты с течением прошедших лет. Желания отвечать на вопросы нет совершенно, но язык продолжает ворочаться против воли.
— Уехал.
— Когда и куда?
— Несколько дней назад… не знаю куда, не сказал.
Резко захотелось спать. Веки сами закрылись, унося наконец тревожное сознание в эйфорию временной безмятежности. Голос военного задавал и задавал странные вопросы, а он продолжал на них вяло отвечать, уже так тихо, словно говорил во сне.
Последние мысли, перед тем как окончательно отключиться, кружили только вокруг одного.
Мама.
Бедная мама. Что с ней теперь будет? И куда так внезапно исчез отец? Семён так до конца и не понимал, что случилось, но внутренним чутьём улавливал — произошло что-то страшное. Разрушительное. И привычным мир больше никогда не станет.
1.2. Неизвестность
1.2. Неизвестность
Когда сознание врывалось на несколько секунд в реальность, Семён видел перед собой мельтешащий потолок. Лампы, закованные в стальную сетку, будто в ускоренной съёмке спускались сверху вниз, поднимая к горлу дурноту.
Тело горело словно в лихорадке.
А мальчик осознавал только одно — его уже очень долго везут куда-то по длинным, петляющим коридорам. Но осмотреться по сторонам не было сил. Чтобы просто сфокусировать взгляд, приходилось прикладывать титанические усилия.
До сознания долетали обрывки бессмысленных фраз врачей и медсестёр, окруживших кушетку. Лица, тела, речь — всё было смазано, словно виделось во сне. И только тарахтение колёсиков, быстро перекатывающихся по кафельному полу, раздражали, ставшим неожиданно чувствительным, слух.
В такие мгновения, глядя туманным взором на потолок, Семён мысленно возвращался только к одному вопросу — за что?
Их семья была ведь самой обычной. Мама работала продавцом в строительном магазине, который находился в трёх кварталах от их жилой старой сорокоэтажки…
Теперь вместо потолка перед глазами вставал образ тоненькой молодой женщины. Которая лишь дома позволяла себе проявлять открыто эмоции и улыбаться широко, а не сдержанно, как требовали законы «Пяти городов». В такие моменты, когда улыбка озаряла мамино лицо, внутри Семена словно загоралось маленькое солнце, поднимая в районе живота странное волнение, и по непонятной причине телу именно в эти мгновения хотелось скакать и заливисто смеяться...
Слёзы собрались в уголках глаз, проливаясь тонким ручейком по вискам. Женский голос, из тех медработников, кто продолжал катить Семена в неизвестность, сухо проговорил:
— Пульс участился — сто двадцать. Давление в норме…
— Шесть кубиков ибрипина, — второй голос принадлежал незнакомому мужчине.
— Может, сразу сыворотку?
— Нет, мне ещё нужны его воспоминания.
Через минуту мальчик снова провалился в забытье. Ему ничего не снилось. Словно тьма поглотила всё существо. Изменённому сознанию казалось, что опять где-то льёт дождь. Но это было не так, возвращаясь иногда в реальность, Семён видел перед собой всё тот же потолок и лампы, обтянутые решёткой.
Дождь лишь мерещится, потому что он предвестник самого плохого.
И наконец всё стихло. Не было больше ни бубнения людей, ни иллюзорного шума дождя. Кушетка, на которой он лежал, перестала трястись и издавать противное скрипение.