Мир поглотил вакуум.
Сейчас было бы чудесно умереть… освободиться…
— Воды…
Голос был не родным. Словно просьбу прохрипел совершенно другой человек. Сил потратить пришлось немало даже для такого короткого слова. На самом деле Семён бы и дальше молчал, притворяясь мёртвым или желая таковым стать, но тело устало сопротивляться невыносимой пытке. Жажда терзала не только горло, но и скручивала болезненно живот, вынуждая каждый раз сознание выныривать из дремы и ловить простреливающие спазмы в теле.
Кто-то бесшумно подошёл, помог приподнять голову. Губ коснулась прохлада стекла, а следом в рот полилась долгожданная, спасительная влага. Мальчик пил жадными глотками, пока всё тот же неизвестный резко не отстранил стакан. Голова, потеряв опору чужих рук, откинулась обратно на подушку.
— М-м-м!
Он не насытился, но кроме возмущённого мычания ничего больше вымолвить не смог, полностью обессилев. Веки не слушались и открываться совершенно не желали. По ощущениям казалось, что кожа вокруг глаз сильно опухла. Лишь тонкая щёлочка позволяла увидеть яркий свет, льющийся с потолка, а вот человека, кто помог его напоить — нет. Хотелось спросить, где он находится и что происходит, но по руке вновь прошёл жар неизвестного лекарства, вынуждая впасть в уже привычное забытье…
— Кто твои родители?
— Я отвечал несколько раз на этот вопрос, — возмущённо возразив очередному военному, которого он впервые видел, Семён откинулся на подушки.
Прошло два дня, с того момента, как он пришёл в себя. Одиночная палата. Белые стены без окон. Слепящий, до рези в глазах, свет. И толпы людей, постоянно тревожащих сознание. Врачи, медсестры, люди в военной форме и мужчины в гражданском. За прошедшие дни пролетел целый калейдоскоп разнообразных лиц и образов.
Сейчас в палате находилось двое — в синем халате врач, который на протяжении последних дней постоянно наведывался к Семёну, молчаливо проверяя приборы и заполняя какие-то бумаги. И военный в гражданском. Второй мужчина был крепким, молодым и коренастым. С короткой стрижкой, серым лицом и выбритыми висками «под ноль».
Как Семён понял, что это военный? У этих служак было два отличительных свойства — выправка, будто им всадили в задницу до самого горла кол, и холодные, безжизненные глаза.
— Отвечай на заданный вопрос.
Мужчина сидел в кресле напротив койки и, перекинув ногу на ногу, делал короткие пометки в блокноте. Мальчик видел, как под маской безразличия и внешней холодности, внутри его глаз пробегают искры ещё пока сдерживаемого бешенства. Никто в этом мире не умеет контролировать эмоции, но все продолжают играть навязанную обществом роль. Зачем? Семён не знал, но до зудящего внутреннего ощущения теперь хотелось вывести каждого встречного взрослого на эмоции. Он словно чувствовал в этом спасение.
— Где моя мама?
Это волновало намного сильнее каких-то там дурацких вопросов посторонних. Мальчишка смотрел в этот момент на врача, замершего у дальней стены. Никто за два дня так и не ответил, что он здесь делает и куда увели мать, но доктор казался уже не таким чужим, как все остальные. Хотя его маска на лице была более непроницаемой, чем у других.
— Если ты не будешь идти с нами на контакт, — военный вновь обратил на себя внимание, — то придётся прибегнуть к крайним мерам.
— Интересно каким? — Семён недобро оскалился, а через мгновение, выводя вновь на провокацию мужчину, громко рассмеялся. В голос. Как можно было делать только дома за закрытыми дверями.
Служака никак не отреагировал, даже не пошевелился. Взгляд лишь стал в разы тяжелее.
— Дайте пациенту «витамин», — прошипел сквозь зубы.
Врач впервые, как мужчины вошли в палату, ожил. Подошёл ближе и взглянул поверх очков на своего спутника.
— Нельзя.
— Я не спрашивал. Я приказал.
— Вы понимаете, что мы только сняли аллергический отёк. Лекарство не опробовано, последствия могут быть…
— Ещё раз повторяю. — Жёсткий взгляд полоснул по лицу доктора. — Для особо непонятливых — ввести лекарство. Немедленно.