(s5) Hey, Cas
Кастиэль появляется на поляне почти неслышно — лишь лёгкий шелест крыльев разносится вокруг. В его руках небольшой букет полевых цветов. Ангел осматривается и идёт к небольшому холмику с крестом, который находится на самом краю поляны, в тени огромной цветущей лиственницы. Сам холмик зарос травой, а деревянный, наспех сколоченный крест рассохся и оплетён настырным вьюном.
— Здравствуй, Дин, — негромко произносит Кастиэль.
— Привет, Кас, — слышится совсем рядом. Ангел поднимает голову на звук и видит Винчестера, сидящего на ветке и нелепо болтающего ногами как ребёнок. — А вообще, это глупо — приходить сюда, чтобы навестить мою могилу, — добавляет призрак охотника с усмешкой.
— Должен же тебя хоть иногда кто-нибудь развлекать, раз ты здесь застрял.
Дин фыркает и откидывается на своей ветке, опираясь спиной о ствол, словно на диванчике:
— Твоя правда. Не то, чтобы я слишком уж здесь скучал… это больше на курорт похоже.
Сэм с Касом сожгли его тело, но душа Дина оказалась чересчур сильно привязанной к кулону, подаренному на Рождество, а сам кулон и в этот раз оказался не такой простой вещицей, как казалось. Магический артефакт невероятной силы не хотел уничтожаться, сколько ни пытались Кастиэль с Сэмом; теперь этот кулон висит на кресте, поблёскивая жёлтым в солнечных лучах, и удерживает душу уставшего от битв охотника.
Сэм не появлялся здесь уже много лет — ему было слишком больно видеть могилу брата, — а Кас, наоборот, приходит сюда довольно часто. Так часто, насколько может.
Кастиэль едва заметно улыбается и кладёт цветы возле креста.
— Спасибо, что заглянул, — тихо и мягко говорит Дин, не глядя на ангела, словно ему неловко от проявления заботы к его умершей персоне. Взгляд ярко-зелёных глаз прикован к безоблачному небу. — Я… скучаю по вам. Даже иногда по охоте.
— Я должен идти, — говорит Кас, на что Винчестер лишь кивает, мол, да, конечно. Снова слышится шелест крыльев, и, когда охотник оборачивается, он видит, что поляна пуста.
(7x10) «Балбесы»
10 апреля 2015 года — 18 апреля 2015 года
Он попрощался с ними. В своей типичной, сингеровской манере он одновременно напутствовал, упрекал и прощался. Одним словом.
Балбесы.
А потом он умер. И больше ничего сделать уже нельзя.
Дин закрывает глаза, ожесточённо трёт веки пальцами, словно силясь выдавить из себя картину: умерший Бобби на больничной койке, опутанный проводами и в той уродливой пижаме. Если уж Дину суждено смириться со смертью человека, ставшего ему вторым отцом, то почему последнее воспоминание об этом человеке должно быть наполнено режущими глаза белым и пастельным цветами и больничным привкусом медикаментов на кончике языка?
Не нужно было соваться к Роману.
Балбесы.
Дин наливает в стакан ещё виски и неловко салютует им старой фляжке Бобби, лежащей тут же, рядом с бутылкой.
— Покойся с миром, старик.
Бутылка пустеет быстро, а сразу за ней идёт ещё одна. Дин снова пьёт как не в себя в бессильной надежде вытравить из себя эту боль хотя бы на сегодня, но искомое облегчение так и не приходит. И вряд ли оно придёт скоро, независимо от того, сколько он выпьет, что сделает и скажет дальше. Нужно просто перетерпеть, дать ране переболеть и затянуться корочкой, перестать кровоточить. Но сегодня у него уже не осталось на это сил. Ему нужно обезболивающее, на роль которого алкоголь подходит как нельзя кстати.
Тщательно выстроенные барьеры самообладания рушатся, и, кажется, Дин готов взвыть в голос, но всё же находит в себе силы сдержаться. Ему приходится буквально заткнуть себе рот рукавом рубашки, кусая собственное запястье через ткань, но физическая боль оказывается полезной в борьбе с приступом. Эта боль отрезвляет, и Дин спешит утопить следующий, слишком близкий к зарождению крик в очередной порции виски.
Он не замечает, как начинает разговаривать с Бобби. Или с его фляжкой, раз она ещё тут, лежит на столе рядом и мозолит глаза. Сбивчиво, заплетающимся языком, Дин вспоминает какие-то моменты из их жизни: смешные и не очень, счастливые и грустные. Рассказывает, по привычке глядя в потолок — почему-то он уверен, что Сингер на Небесах, сидит на каком-нибудь до омерзительного милом облачке и смотрит вниз, на бардак, который как был, так и остался после его смерти. И который Винчестерам всё ещё предстоит разгрести, только теперь без его помощи.
Смотрит и повторяет своё исконное «балбесы», глядя на подыхающего от боли и угрызений совести Дина и, может быть, на неизвестно где шляющегося Сэма. (Дин смутно понимает, что нельзя спускать глаз с брата, когда у него не все шестерёнки в голове работают как надо, но всё же топит в виски и свою ответственность, самонадеянно полагая, что сегодняшний день больше ничем не отличится).
Дин не помнит, когда его отрубает. Кажется, он засыпает прямо за столом, положив голову на руку, а рядом с пустыми бутылками всё так же покоится фляжка.
Вполне ожидаемо в пьяном бреду ему снится Бобби. В своей обычной одежде вместо больничного убожества и всё той же старой кепке; старик стоит рядом с ним и снисходительно усмехается, глядя на свои «поминки».
— Балбесы, — говорит он, и поутру Дин почти готов поклясться чем угодно, что голос ему не приснился.