Нащупав сотовый, тихо чертыхнулся увидев на экране номер Игоря.
– Да, – устало протянул, готовясь к очередной словесной перепалке, которой заканчивались наши разговоры в последнее время.
– Оля рожает, – тревожно прозвучало из трубки.
– Куда ехать? – подскочив на ноги, схватил джинсы, валяющиеся на полу со вчерашнего вечера, и принялся скакать на одной ноге, вторую засовывая в штанину.
– Центральное отделение «Скандинавии».
– Меня пропустят?
– Да, я уже договорился о вас с Романовой.
– Скоро буду.
– Спасибо, брат.
Глаза защипало от давно не звучавшего обращения. Моргнув, я засобирался, рассовывая по карманам документы. Взглянув на кошелек, открыл ящик тумбочки возле кровати и взял стопку купюр, по привычке отложенных на «черный день».
Город еще спал – машин на дорогах было мало, и это сыграло мне на руку. Доехав до больницы, я припарковал машину, и посмотрел на снующих туда-сюда мужиков, курящих без остановки. Лазарева среди них не заметил, а это хорошо – если тот закурит, значит нервы совсем ни к черту.
На стойке регистрации на меня посмотрели привычно – со страхом. Едва медсестричка, проходящая мимо, услышала фамилию Лазаревых, она схватила меня за локоть и поволокла в сторону.
– Флюорографию делали? – спросила, выдавая бахилы и халат.
– Какую флюорографию? – удивился, натягивая шуршащие ярко-голубые пакеты на ноги.
– Так, ясно. Тогда маску держите, – засунув протянутую вещь в карман халата, я усмехнулся.
Каждый мужик, отвечаю – каждый, боится этого места. В нашем представлении, роддом – это что-то среднее между пыточной, и концлагерем. И каждый представляет себе это место примерно одинаково: крики, стоны, багровые реки…
Но, на мое удивление, ничего этого не было. В коридоре царила тишина, нарушаемая только звуком шагов меряющей расстояние от стены до стены Илоны.
– Эй, – окликнул я, подходя ближе.
Она замерла, поднимая на меня взгляд. Кивнула, когда я подошел ближе и, обхватила себя руками.
– Игорь в палате, – просипела, шмыгая носом, – А я тут вот. Жду.
– Я вижу. Давно началось?
– Часа два назад. Мы тут минут сорок всего, Игорь сумку с вещами не мог долго найти, а Оля не брала трубку…
– Все будет хорошо, – успокоил я, видя наливающиеся слезами глаза, – Иди сюда.
Странный порыв – успокоить, защитить, дать понять, что она не одна; что есть кто-то рядом. И странное чувство, когда Илонка прижалась ко мне, обнимая за талию и пряча лицо у меня в шее.
Сладко-горькое. Словно из другой жизни.
– Мне так страшно, Тимур. Так страшно…
– Все будет хорошо, – повторил, замечая, как над дверью палаты загорелась красная лампочка.
Или не будет…
За дверью послышалась возня; голоса, явно на повышенных тонах. Потянув на себя девушку, я отошел в сторону и посмотрел, как в палату бегут врачи – двое.
– Что происходит? – заорал Лазарев.
– На выход, – скомандовали ему новоприбывшие, – Операционная готова.
– Какая нахуй операционная? – голос друга не предвещал ничего хорошего, заставляя меня крепче сжать руки на завозившейся у груди Романовой.
На него никто не обращал внимания. Я только увидел, как его вытолкнули из палаты, а следом по полу загромыхали колеса.
Игорь простонал, глядя им вслед:
– Бл@ … – схватился за голову, присев на корточки, – Этого не может быть. Не может быть. Только не с нами, нет.
– Твою мать, – прошептал я, глядя на проносящихся мимо врачей и неестественно бледную Олю, без сознания лежащую на каталке.
Я заметил пятно крови, расползающееся по простыне, которой небрежно прикрыли тело девушки, прямо под большим животом. Заметила это и Илона – судорожно выдохнув: «Нет».
Снимая маску, в коридоре появилась невысокая женщина. Посмотрела на нас с Романовой и покачала головой:
– Кесарить будут. Ждите.
***
– Что ж так долго-то… – выдохнул я, сидя на скамейке у операционной.
Лазарев молчал. Только глядел невидящими глазами в одну точку, даже не моргая. Илона ходила туда-сюда, пряча заплаканные глаза, едва наши взгляды пересекались.
Есть в жизни такие минуты, которые ты с удовольствием стер бы из памяти. Это – был тот самый момент, потому что осознание беспомощности; того, что ты не можешь сделать ничего – ни-че-го, абсолютно – угнетает, разрушает изнутри.
У меня даже слов не было, чтобы как-то поддержать их. Просто не было.
Положив руку на плечо Лазареву, я вздохнул, когда он даже не шелохнулся. И продолжил ждать.