– Ты не понимаешь. Ты не понимаешь и не поймешь, пока не встретишь такую.
– Все. Будет. Хорошо.
– Она – мое все, Тимур. Все. Она – моя. Когда она молчит, я знаю, о чем она думает. Я знаю, чего она хочет. И я хочу того же. Я чувствую ее запах еще до того, как она зайдет домой. Когда ей больно, мне больно. Она – моя, – хрипло повторял он, как заведенный, – Я не смогу без нее, просто не выживу. Я не свихнулся только потому, что ее встретил. Она моя.
– Игорь, у тебя только что родился сын. Здоровый, крепкий мальчик. Пацан, понимаешь? Твой. Сын.
– Он не нужен мне без нее, – рассеянно смотря перед собой прошептал Лазарев.
– Не говори так, даже не смей, – прорычал я, – Он – твой, точно так же, как она – твоя. Возьми себя в руки, мужик. Просто возьми себя в руки и иди в палату. Ты должен быть там, и ты должен держать его на руках, пока его мать немного подлатают.
– Я не могу. Не могу, – он поднял взгляд, глядя на меня затравленным зверем, – Ты можешь… Вы можете пока… Пока Оля в больнице. Пока все не… – запнувшись, сглотнул и снова уставился в пол, – Пока не прояснится.
Я должен сказать: «Нет». Аллах знает, я пытался проворочать языком и произнести эти три буквы. Но я не смог.
Сжав его плечо, дождался, когда Лазарь посмотрит на меня и медленно кивнул. Так же медленно поднялся на ноги и вышел из помещения, молясь, чтобы моя слабость не была роковой ошибкой. Молясь, чтобы это решение было временным.
И молясь, чтобы Ольга выжила.
Илона
Пять дней. Это много или мало? Пять дней ожидания, когда из отделения реанимации придет хоть какая-то весточка, кроме: «Состояние стабильно-тяжелое».
Артемку забирали вдвоем с Агеевым. Игорь так и не зашел к нему в палату, хотя я просила. Упрашивала, стоя на коленях в комнате ожидания, где он сидел сутками напролет. Умоляла прийти в себя и пойти к сыну, но он молчал. Лишь один раз обмолвился короткой фразой: «Я не уйду отсюда без нее».
Это страшно. Страшно видеть, как твоя семья рушится на глазах. Страшно понимать, что счастье, которое я испытала с первым криком Артема, не испытал никто кроме меня. Ни облегчения, ни слез радости – лишь гнетущая тишина и страх, вгрызающийся в кожу и кости.
Мальчик родился здоровым, несмотря на срок, но педиатр объяснил, что пара недель раньше не играют большого значения, главное вес и самостоятельное дыхание. Сейчас я смотрела на него, лежащего в кроватке, отчаянно сдерживая слезы.
Атрем захныкал, приоткрывая большие голубые глаза и сморщился перед тем, как громко заплакать. Взяв его на руки, я села на хозяйскую кровать и потянулась к бутылочке со смесью, предварительно подогретой минуту назад.
– Ну все, мой хороший, – шикая, погладила щечку соской и улыбнулась, когда он присосался к бутылочке, жадно поглощая содержимое, – Не плачь, маленький, а то мне тоже хочется плакать.
Первая ночь с племянником – не так я себе это представляла…
– Да уж, – выдохнула своим мыслям, – И что с тобой делать, Артемка? Я ведь даже колыбельных не знаю. Хороша у тебя тетка, да?
Ходя по темной комнате, я тихонько качала его, разглядывая двор за окном и комнату – стерильно чистую, холодную и пустую. За спиной послышались тяжелые шаги, чуть притихнувшие, когда я обернулась.
– Не засыпает, – прошептала Тимуру, снова отворачиваясь к окну.
– Дай мне.
Аккуратно передав ему мальчика, я сглотнула, отводя взгляд в окно – на ночное небо. Запахнула полы халата поплотнее – в последнее время было зябко. И не из-за температуры в помещениях.
– Ложись спать, – Агеев посмотрел на ребенка и усмехнулся, – Попробую укачать.
– Может… Может споешь? – тихо попросила, поворачиваясь к нему, – У тебя хорошо получается.
Усмехнувшись, Тим покачал головой. Постоял немного, а затем, отвернувшись, начал напевать знакомую мелодию.
Я нахмурилась, припоминая мотив, а потом невольно улыбнулась, когда он запел. Тихо-тихо, едва слышно, почти шепотом:
На холодной земле стоит город большой.
Там горят фонари, и машины гудят.
А над городом ночь, а над ночью луна,
И сегодня луна каплей крови красна.
– Дом стоит, свет горит. Из окна видна даль, – прошептала я, глядя на подъездную дорожку, припорошенную снегом, – Так откуда взялась – печаль…?
– И вроде жив и здоров; и вроде жить-не тужить, – Тимур глубоко вздохнул, усаживаясь на кровать, – Так откуда взялась – печаль?
– От Игоря новостей нет? – тихо спросила я, подходя ближе и опускаясь рядом.
– Не-ту, – нараспев ответил он, смотря на Артема, – Час назад созванивались.
– Как он?
– В раздрае, – вздохнул, посмотрев на меня исподлобья, – Мне тяжело его понять, но я… Не надо винить его за все это.