Он подставляет руку, и я беру его под локоть, стараясь не показывать смущения. Прикосновение к подтянутым мышцам через ткань рубашки кажется на удивление интимным. Пока мы медленно идем в сторону парка, он с видимым интересом расспрашивает о моей жизни.
— …с первого раза поступить не получилось, потому я пошла работать. Хотела взять полную смену — целых двенадцать часов, — но Мэг меня отговорила, мол, на учебу так все равно не скопишь, а на жизнь нам и без этого хватит. И еще аргумент про варикоз и мешки под глазами…
Лео смеется:
— Всецело согласен с твоей подругой: не нужно мучить себя без надобности.
Почти воскликнув, что мне неловко есть за чужой счет, я прикусываю губу и меняю тему:
— Как бы то ни было, с нынешним графиком у меня есть время на творчество. Я рисованием увлекаюсь немного…
— Здорово! Красками работаешь или в «цифре»?
— Красками редко, чаще карандашами, лайнерами и тушью — стараюсь подражать книжным иллюстрациям и скромно мечтаю, что меня тоже когда-нибудь напечатают в книге.
— Уверен, что твоя мечта исполнится! — Лео ободряюще похлопывает мои пальцы, лежащие у него на предплечье. — Наверное, ты поступала на факультет искусств?
— Да, на искусствоведа. Знаю, это не особо перспективно, но, мне кажется, интересно…
— Ни к чему оправдываться, — говорит он серьезным тоном. — Человек должен заниматься тем, что приносит ему удовольствие!
Мы перебегаем дорогу, все так же держась под руки, и оказываемся на входе в парк. День, как и обещали, выдался ясный, но вчерашняя прохлада все еще здесь ощущается.
Мы замедляем шаг, и Лео продолжает:
— Вот мой отец никогда не воспринимал всерьез увлечение музыкой — хотел, чтобы я окончил бизнес-школу.
— И что он думает о твоем участии в группе?
Лео приоткрывает рот, но говорит не сразу.
— Родители погибли в аварии несколько лет назад. Но я не хочу, чтоб ты чувствовала неловкость за свой вопрос: я уже оправился от этой потери.
— Оу… — Я теряюсь и ненадолго прижимаюсь лбом к его плечу. — Все же прими мои соболезнования. Мне страшно даже подумать, что моего папы может вдруг не стать!.. — После паузы осторожно спрашиваю: — Значит, ты поэтому уходил из группы? Я на вашей страничке читала.
Лео кивает.
— Кошмарный был период. Депрессия, изоляция, две пачки сигарет и бутылка крепкого алкоголя в день, нескончаемое чувство глубокой, разъедающей душу вины…
— Вины? — удивляюсь я. — Можно спросить, за что?
Он замолкает, то ли собираясь с мыслями, то ли их формулируя, и наконец говорит:
— Я не назвал бы наши отношения простыми. Отец был вечно мной недоволен, а я шел ему наперекор — классика жанра. За пару месяцев до трагедии мы окончательно рассорились. Мама пыталась смягчить ситуацию, но мы уперлись рогами — твердо решили друг друга проучить. Помириться так и не успели, — тихо вздыхает он, и мое сердце сжимается.
— Прости, если вопрос глупый или даже бестактный, — неуверенно начинаю я, — но ты… веришь в загробную жизнь?
— Верю, — отвечает он без раздумий, и я воодушевляюсь, несмотря на грустную тему разговора. Ответь он иначе, я усомнилась бы, что нам с ним по пути.
— Наверняка они тебя простили…
Лео благодарно улыбается и продолжает рассказ:
— Когда я начал приходить в себя, то впервые лет за десять взял в руки виолончель: мама заставляла меня заниматься, потому что сама мечтала играть, но не сложилось. Я же, как всякий мальчишка, видел себя крутым гитаристом, или барабанщиком, или даже вокалистом, надрывающим глотку перед восторженной публикой, но уж никак не виолончелистом. Сейчас я понемногу играю и на ударных, и на гитаре, и на басу, но именно виолончель помогла мне справиться с кризисом — преобразовать негатив во что-то прекрасное.
Затаив дыхание, я цепляюсь за внезапную мысль:
— Лео, а то печальное соло, которое ты играл на празднике… ты написал его во время депрессии?
— Почему ты так решила? — Он вопросительно склоняет голову. Я облизываю губы.
— Прозвучит странно, но, когда ты играл, я ощутила бурю таких сильных и противоречивых эмоций, что мне стало физически плохо! Собственно, потому я и оказалась в той комнате — мне нужно было прийти в себя. Я в жизни не испытывала ничего подобного! И теперь думаю: вдруг я каким-то образом считала боль, вложенную в эту музыку?
Высказанная вслух, идея уже не кажется толковой, однако Лео глядит на меня с одобрением.
— Ты очень тонкая натура, Агнес, — загадочно прищуривается он. — В чем-то ты права: я часто играл именно эту мелодию, но авторство не мое. Копия старых нот досталась мне от матери — это что-то вроде реликвии, «иллюстрации» к семейному преданию. Мол, один из наших предков, молодой лондонский музыкант, смертельно заболел, и никто из врачей не мог ему помочь; осознав близость конца, он сочинил сюиту, которую так и назвал — «Сюита умирающего». Он играл ее каждый день в ожидании смерти, но чудом исцелился! Пять лет музыкант прожил в здравии, много путешествовал, вел активную жизнь, пока однажды… — драматичная пауза, — …не покончил с собой, приняв яд. Никто не знает, как его звали, чем он болел, как выздоровел и почему решил свести счеты с жизнью. Может, всего этого и не было, кто ж теперь разберется? Но то, что ты сказала — удивительно! Я ни разу не сталкивался с подобной реакцией на музыку. Если захочешь, — добавляет он, — я могу как-нибудь сыграть ее для тебя. В качестве «эксперимента».