Когда меня наконец отпускает, я хватаю ртом воздух, разом согнув колени и локти, встаю, прохаживаюсь по комнате — родной комнате, в которой я выросла — и по привычке загребаю ворс ковролина пальцами ног. Помню, мне было шесть, когда папа перестелил покрытие в спальнях, — все, что я делала в тот день и ближайшую неделю, я делала сидя и лежа на полу.
Сердцебиение понемногу унимается. Я отключаю телефон от зарядки и щурюсь на экран: без малого четыре. Снова засыпать после паралича жутковато, но для того, чтобы вставать, еще слишком рано. Сейчас мне особенно нужны силы. Со вздохом сажусь на комковатый матрас и обнимаю Бинго — большого плюшевого пса, обычно «спящего» у меня в ногах.
Прочитав переписку Лео с самим собой, я тут же собрала немного вещей, взяла такси и уехала, без зазрения совести солгав папе, что до конца недели «Заводь» закрыта на дератизацию.
Мне нужно прийти в себя и тщательно подобрать слова, чтобы уговорить Лео на повторное лечение и конечно же расстаться... Если честно, то мне боязно: Лео нездоров — кто знает, что от него ожидать? Вдруг он плохо отреагирует? Вдруг он может быть опасен?
Больше всего в злополучных записях меня шокировало даже не подтверждение ДРИ — как будто этого мало, — а тот цинизм, с которым Ночной Лео отзывается обо мне: «знакомство обещает быть не только полезным, но весьма приятным», «если вскружить малышке голову, нам будет проще добиться ее помощи», «постараюсь не распускать руки. До поры», «все идет как задумано». Кажется, он ничего ко мне не испытывает, кроме разве что похоти, которую сдерживает то ли по просьбе Дневного себя, то ли еще по какой причине.
Я поджимаю губы, падаю боком на постель и горько всхлипываю, уткнувшись носом в пыльный затылок Бинго.
Заснуть удается, когда начинает светать, пробуждаюсь я, соответственно, поздно. Кое-как отрываю чугунную голову от подушки, кое-как привожу себя в порядок и спускаюсь по крутой лестнице, крепко держась за перила. Однажды папа на ней оступился, сломал пятку и два ребра, с тех пор я хожу здесь с большой осторожностью.
Из кухни слышится кашель, туда и заглядываю.
— Доброе утро.
— Доброе, только какое же это утро? — Папа улыбается через плечо и продолжает нарезать что-то на разделочной доске. — Я делаю сэндвичи, будешь?
— Да, пожалуйста. И чайник поставь.
Сажусь за маленький квадратный стол с погрызенными ножками — иногда тетя Мэри приезжает в гости с собакой, — подпираю голову рукой и только теперь спохватываюсь:
— А ты чего не на работе?
— Дел на сегодня нету. Завтра детали доставят, тогда и поработаем.
Ужасно стыдно, но эта новость меня огорчает: не знаю, как буду скрывать от папы свое очевидно расшатанное состояние. Пока он готовит, я бегло осматриваюсь: сегодня тут гораздо чище, чем было, когда я приехала. За утро папа выбросил коробки из-под фастфуда, помыл поверхности и пол, аккуратно сложил посуду и — ого! — даже окно протер. Вчера я застала его врасплох, но он был рад моему появлению.
Вода закипает — я встаю, чтобы заварить чай.
— Выглядишь нездоровой. — Хмурится папа, искоса глядя на меня. — Все нормально?
— Вполне, просто режим сбился. Без Мэг скучно, вот и скрашиваю вечера игрушками и сериалами — иногда засиживаюсь. К слову о здоровье: сам-то как? — спешу я перевести стрелку.
Папа отмахивается:
— Как всегда. На перхоту не обращай внимания. Тебе с маринованными огурцами или свежими?
— Свежими. — Я ставлю кружку на стол, дожидаюсь, пока папа отложит нож, и тяну, не выдергивая, прядку волос у него на затылке, отчего он вздрагивает. Всегда любила так делать. — Оброс совсем. Но тебе хорошо!
— Не трогай, это мои антеннки для связи с космосом!
— А-а-а. И что передают?
— Что порабощение Земли откладывается из-за бюрократических неувязок на Плутоне. Приятного аппетита!
После завтрака (точнее, моего завтрака и его ланча) папа, к счастью, уходит в гараж, где, будучи профдеформированным механиком, может провести несколько часов, копаясь в своей любимой «витаре».