— Шарахаемся по заброшкам… мне будто снова тринадцать, — шепчу я с ироничной улыбкой, вслед за ним пролезая в дыру.
За забором нас встречает печального вида пустырь, посреди которого в три этажа высится светлое, исписанное неумелыми граффити здание, — на первый взгляд непримечательное, но, обойдя его с торца, я понимаю, что оно из себя представляет, и, опешив, замираю на месте.
— Это что… церковь? — тихо спрашиваю демона.
Двускатная крыша, пристройка-башенка и покосившийся крест над дверью, тускло отражающий свет ближайшего фонаря.
Зегал открыто наслаждается написанным на моем лице изумлением:
— Дивишься, что я привел тебя в такое место? — с язвинкой спрашивает он. — Где это видано: нечистый бродит по святой земле!
Примерно так я и подумала.
— И ты… — робко начинаю я, понимая, что вопрос прозвучит глупо, — действительно можешь туда зайти?
Загадочно улыбаясь, он манит меня пальцем, шагает вперед и тянет тяжелую с виду створку двери. Раздается противный скрип.
— Дамы вперед.
Я неуверенно прохожу — внутри темно и зябко, в воздухе витает смутная вонь.
— Можно включить фонарик? — спрашиваю шепотом.
— Конечно.
Пока я нахожу нужную иконку в телефоне и зажигаю белый огонек, Зегал притворяет дверь. Свет облизывает голые стены, брезгливо ползет по усыпанному бычками и прочим мусором полу, испуганно отражается в побитых окнах. Поначалу кажется, что в помещении пусто, — по крайней мере, скамеек, кафедры и иных предметов, связанных с прежним назначением здания, в неверном свете не видать, — однако пройдя вперед я замечаю потрепанный диванчик у стены, несколько грязных матрасов по углам, кучи какого-то тряпья и широкое, выложенное кирпичами кострище. Наверное, теперь это место служит пристанищем для бездомных. Или наркопритоном каким…
— И что же, это — так называемое место силы? — скептично спрашиваю я. Акустика помещения делает мой голос отчетливым и звучным, голос демона вовсе обретает устрашающую мощь.
— Не самая старая и намоленная церковка, конечно, — снисходительно поясняет он, прохаживаясь вдоль дальней от меня стены. Стекла и камешки хрустят у него под ногами. — Изначально я хотел провернуть наше дело в «живой», работающей церкви, но рассудил, что могут возникнуть ненужные сложности, — попадем на камеры наблюдения, к примеру. Технологии, чтоб их… Тогда я устроил «ревизию» руин и брошенных храмов и нашел это место с достаточно занятной историей. Объединенная методистская церковь Святого Георгия была построена в начале Второй мировой и исправно работала вплоть до середины семидесятых, когда район заполонили выходцы из Латинской Америки — в большинстве, как ты понимаешь, католики. Приход стал редеть, потом вовсе опустел, и здание выкупил делец из Колумбии. Смешно сказать: он открыл здесь танцевальный клуб, через который — по неподтвержденным слухам — планировал распространять известные вещества. Еще смешнее то, что недели не прошло, как потолок рухнул, унеся жизни девяти молодых людей, среди которых — что важно с учетом времени — было двое белых. Дело обрело резонанс, суд обязал владельца не только выплатить компенсацию семьям погибших, но и вернуть якобы важному историческому зданию его изначальный вид. Церковь восстановили и переделали в католическую, но на одной из служб у капеллана случился припадок, похожий на эпилептический. Досадная случайность, разумно заметишь ты, но она укрепила представление верян, что церковь осквернена и чуть ли не проклята. Приход снова опустел, местное самоуправление не смогло принять по зданию конечного решения, однако… — я слышу, как он усмехается, — свято место пусто не бывает, и люди не столь богобоязненные с тех пор находят ему самое разное применение.
Пока он говорит, моя рука тянется к вороту кофты, под которым обычно покоится маленький золотой крестик, но холодные пальцы ничего не находят. Я торопею, мурашки бегут у меня по спине. Потеряла... Когда я успела его потерять? Как могла не заметить? Когда вообще в последний раз обращала на него внимание? Он был со мной всю жизнь, с самого крещения, — цепочки и веревочки порою рвались, но сам крест я отыскивала, куда бы он ни заваливался! И все же теперь он символично утерян… Осознание этого пробуждает в душе зловещее чувство беспомощности.
Пока я мирюсь с неприятным открытием, Зегал доходит до места, где когда-то возвышалась кафедра пастора, останавливается и раскидывает руки, то ли глумливо изображая распятие, то ли театрально показывая, как свободно ему тут дышится.