— Не думали же вы, что малокровие можно вылечить за два месяца? — парирует он, застегивая пуговицы, после чего поворачивается к зеркалу в резной раме и вынимает из нагрудного кармана гребешок для усов.
— Малокровие… Прежде вы утверждали, что это чахотка! А еще раньше, когда он впервые слег с лихорадкой, что это обычная инфлюэнца! А в следующий раз что окажется? Холера, не приведи Господь?! — Вцепившись пальцами в перила, я почти перехожу на крик и начинаю задыхаться.
— Не говорите ерунды! — плохо пряча раздражение, ворчит семейный доктор Лоуренс. — Главные признаки холеры: спазмы живота и, прошу простить мой натурализм, водянистый стул. А совокупность таких симптомов, как бледность, слабость, головокружение, холодные руки и ноги и общее ухудшение здоровья недвусмысленно указывают на ма-ло-кро-ви-е! — Важно вздернув палец, он принимает из рук горничной шляпу.
— А ломота в костях? Еще недавно ее не было.
— Тоже возможный симптом. — Приосанившись и вернув голосу подчеркнутое спокойствие, доктор заканчивает облачаться, берет из подставки трость и поворачивается ко мне лицом. — Продолжайте лечение, как я предписал. Когда станет полегче, отправляйтесь на месяц-два в горы или к морю — чистый, насыщенный воздух усилит эффект терапии. И, ради всего святого, не нервничайте так сильно! А то как бы мне не пришлось лечить вас от истерии. Хорошего дня!
Дождавшись, когда Джейн закроет за ним дверь, я разворачиваюсь и, придерживая юбки, тяжело поднимаюсь на второй этаж. От нехватки воздуха и усиленного сердцебиения голова у меня начинает кружится. Пройдя по коридору, я тихонько отворяю дверь спальни и подхожу к кровати с высоким изножьем, где дремлет терзаемый лихорадкой Грегори. Пасмурный свет, проникающий в комнату через окна, ничуть не приукрашивает действительность — лицо и руки болящего почти сливаются с простыней и сорочкой.
Осторожно присев на край постели, я снимаю со лба Грегори компресс, обмакиваю в миску с холодной водой и, отжав, бережно возвращаю на место. Провожу пальцами по горячей коже. Зажмурив глаза, чтобы сдержать подступающие слезы, я открываю их в той же комнате, но уже в другом воспоминании.
Одетый в легкий домашний костюм дымчатого цвета, Грегори сидит на мягком стуле и настраивает инструмент, пока я возбужденно хожу перед ним взад-вперед.
— …также многие советуют Карлсбад — говорят, тамошние воды творят чудеса!
— Слышал, там красиво. Но поездка дорого обойдется, — безразлично отвечает Грегори, не отвлекаясь от своего занятия.
— Я посчитала: того, что осталось, нам аккурат хватит. Лишь бы прок был.
— Энни… — Я останавливаюсь и напряженно вскидываю голову: это ласковое, но не принятое у нас обращение всегда предвещает неприятный разговор. — Мне кажется, нам пора смириться и прекратить впустую тратить время, силы и деньги.
— Что…
— Я чувствую, как эта зараза меня поедает. — Перебив меня, что случается редко, он поднимает безжизненный взгляд. Темные глаза на исхудалом лице кажутся по-детски большими. — Я умираю — тут ничего не попишешь — и меньше всего на свете хочу уйти, оставив тебя без единого шиллинга.
— Да как ты… Как можно о таком думать?! — вскрикиваю я, сжав руки в кулаки. — У меня нет никого важнее тебя! Без тебя мне не жизнь — нельзя просто сдаться. Я же люблю тебя…
— Я тоже тебя люблю — намного больше собственной жизни, которую Господь решил оборвать. Разве имеет смысл с Ним спорить?
С застывшей улыбкой Грегори пробует струны смычком — от получившегося звука по спине у меня бежит холодок.
За размывшейся картинкой вновь следует череда коротких фрагментов, большей частью состоящих из сбивчивых исповедей, мучительных сомнений и жарких молитв, — а фоном, точно саундтрек в фильме, нарастающей тоской переливается «Сюита умирающего».
Достигнув кульминации на словах: «Преподобный, мне кажется, я теряю веру», — музыка обрывается, а я вдруг оказываюсь в сумрачной комнате, непохожей на те, что мелькали в прошлых воспоминаниях: на полках собраны чудны́е артефакты, по центру стоит круглый стол, покрытый красным бархатом, в душном воздухе витает запах благовоний, звенящие ловцы солнца свисают с расчерченного созвездиями потолка. Плавно вышагивая, высокая женщина с потусторонним взглядом выносит из-за портьеры небольшую стопку книг, как новых с виду, так и весьма старинных.
— Вот, любезная: в этой литературе наверняка что-нибудь для вас найдется.
— Благодарю, госпожа Юстина, — отвечаю с большим почтением. — Обещаю вернуть их в сохранности.
Снисходительно улыбаясь, она кладет стопку на стол и неспешно перевязывает ее тесьмой.